Дождик, дождик перестань, Я поеду в Аристань... Детская песня
Только связки природы простуженной,
полоскавшей трелью гортань,
хляби — всхлипами, слезы — пичужьими,
город званием Аристань.
Да зрачок лихорадящей свежести
возле горла, кругом стебля,
обучающий этой нежности:
уходить от принявших тебя.
1970
«Хлюпнувший и промокший…»
Хлюпнувший и промокший,
отлипающий белый мой свет,
до слез полегчавшая ноша,
истаявший бликом предмет!
Прощением или подвохом
залучены выси в кусты?
От выдоха
до вдоха
вены мои пусты.
1970
«За то, чего не обещали…»
За то, чего не обещали,
чему не подали руки,
я бесконечному прощанью
платки целую, черенки.
Где вздоху подставляют горло
дыханий наших зеркала,
любовь моя глаза протерла
и ветки за собой свела.
1971
В кибитке («Сравнить ли степи с италийской зыбью…»)
В кибитке
— Сравнить ли степи с италийской зыбью,
где суша уступила небесам,
где факелы доверчивы по-рыбьи,
где плавниковым вверишься мостам…
— А ну, родные, барин замерзает!
гляди помрет, да на чужой манер…
— Уже вдали Венеция златая,
уже пора, убийца-гондольер…
Где победитель ляжет без вести,
упав, как маленький, ничком
в пласты сбивающейся извести,
на напряженное плечо,
там жилисто навстречу тяжести
поднимется ветла отцов:
вся в гнездах чести, в небе зависти,
вся в писке мусоргских птенцов.
1971
«Там, где в заячьи валгаллы, в елисейские поля…»
Там, где в заячьи валгаллы, в елисейские поля
голодуха вербовала и устроила земля,
где по-новому трудиться собрался минувший лес,
Щур командует синицей и лосихою Велес.
Корневищам в их пределах – жизни гнет и смерти труд:
на проселки пустят тело, плоть на шляхи изведут.
И душе моей пристали этот страх и этот прах,
как мозоли при начале, как твой бич и окрик, Птах!
1972
Детство («Ночью к нам в гости — башни китайские…»)
Детство
Ночью к нам в гости — башни китайские:
кремлевские бойницы на прищур остры.
Отряхнули на соборы яблочки райские,
покатили в подворотни гулкие шары.
Покатили — забыли. Ждут себе, на нас кивая:
красные буквы, локоть золотой…
Лиза, Лизанька, дурочка таганская,
поздно уже. Рано еще смеяться надо мной.
1972
Липа. 1 «Про елку-чернавку, про иву-голубку…»
Липа
На тему Шуберта
1
Про елку-чернавку, про иву-голубку
и может, про липу одну
задумано сердце, и сытую губку
легко угнетает ко дну.
И темная выжимка ляжет поправкой
на долгой воде ключевой
для ивы-голубки, для елки-чернавки
и может, для липы одной.
1972
Липа. 2 «Выпьем память дивной липы…»
Липа
На тему Шуберта
2
Выпьем память дивной липы,
той, что нас пережила,
той, что локтем справедливым
нас отерла со стекла.
Это выход из преданья,
вход в имперский городок.
Это наши оправданья
заглушающий смычок.
1972
Я имя твое отложу про запас
Я имя твое отложу про запас,
про святочный сон в золотой канители:
судьба удалась, и пурга улеглась,
играют огни, созревают свирели,
восходит сокровище крови моей,
глухое сиротство, куда обогреться,
закутавши хворые ветки в тряпье,
приходят деревья путем погорельцев.
1972
Нине («Темнота сквозит из щели…»)
Нине
Скушно, грустно, завтра, Нина...
Темнота сквозит из щели,
пальцы в пальцы заплелись.
Видно, время превращений
ходят с маятником близ.
И рассудок милосердный
ноет, как перед дождем,
в люльке теплой, равномерной
усыплен и пробужден.
1972
«Я спать хочу. Я пыль и прах…»
Я спать хочу. Я пыль и прах.
Мне некуда из щели.
Но ты – как полночь на часах,
как воздух на качели.
Да, ты как сердца пересказ,
как голос мой на сверке,
покуда вниз летит доска
и врозь не могут стрелки.
«Как не дрогнувши вишни потрогать?..»
Как не дрогнувши вишни потрогать?
Эти вишни дыханья темней
собирают и пробуют копоть
неизвестных и сжатых огней.
Собирают, но слаще и чище,
чем придумать позволено мне
в черенках и почтении птичьем,
в трепетанье, в ученье, во тьме.
1973
Эпиграф «Быть может, он на дне глазном…»
Эпиграф
Из книги «Строгие мотивы»
Быть может, он на дне глазном
лежит, как слабый свет,
и потому светлей, чем днем,
и мне прощенья нет.
Но он лежит как свет — о, нет:
впадает в забытье
тень, излучающая свет,
спасение мое.
1974
Только время доходит сюда — и тогда
Только время доходит сюда — и тогда
только жалость свистит над травою.
Как давно я лежу! ни огня, ни следа.
Что же сердце бежит от себя, как живое?
Ни огня, ни следа, только ветер привык
узнавать и мешаться с травою.
И не слезы в глаза, не слова на язык,
это сердце выходит к тебе, как живое.
1975
В незапамятных зимах, в неназванных
В незапамятных зимах, в неназванных,
в их ларцах, полюбивших молчать,
как зрачок в роговицах топазовых,
будет имя твое почивать.
И рукой, опустевшей от опыта,
я нашарю в шкатулке ночной
все, что роздано было и отнято,
все, что было и стало тобой.
1975
Первая легенда. Святой Юлиан на охоте(«Как олень обернулся к нему с человеческой речью…»)
Первая легенда
Святой Юлиан на охоте
Как олень обернулся к нему с человеческой речью,
кровь сказала: Прощай! я не знаю, как круг завершить
в этом теле жестоком. И сердце ответило: Легче
мне землей надышаться. Но Боже, как хочется жить!
Это жизнь, это страх, насеченный огнём на скрижали,
растворяет листву, и я слышу вверху над собой:
Я слабейшая ткань, на которой сердца испытали.
Я слабейшая ткань, заживленная болью живой.
1975
Дикий шиповник
Легенды и фантазии
(1976—1978)
«То в теплом золоте, в широких переплетах…»
То в теплом золоте, в широких переплетах,
а то в отрепье дорогом
ты глаз кормилица, как ласточка, крылатых
и с переломанным крылом.
И там, где ты, и где прикрыться нечем,
где все уже оборвалось —
ты глаз кормилица, забывших об увечье,
летающих до слез.
1976—1978
«Летят имена из волшебного рога…»
Летят имена из волшебного рога,
но луг выбирает язык:
разумный — он разума азбуку трогал,
безумный — как слово возник.
Там старшая жизнь не дыша поднимает
египетский уединенный цветок…
Другая смешалась, и ветки ломает,
и мокрые руки к щекам прижимает.
1976—1978
Восемь восьмистиший. I «Полумертвый палач улыбнется…»
I
Полумертвый палач улыбнется —
и начнутся большие дела.
И скрипя, как всегда, повернется
колесо допотопного зла.
Погляди же и выкушай страха
да покрепче язык прикуси.
И из рук поругателей праха
полусытого хлеба проси.
1976—1978
Восемь восьмистиший. II «Погляди, как народ умирает…»
II
Погляди, как народ умирает,
и согласен во сне, и умрёт.
Как он кнут по себе выбирает,
над собой надругавшийся сброд.
Только шёпот, и шёпот, и шёпот,
как песок по доске гробовой.
Только скверный и слышанный шёпот.
Только шёпот и вой нанятой.
1976—1978
Восемь восьмистиший. III «Это имя ещё не остыло…»
III
Это имя ещё не остыло.
Будет выродку что запятнать.
Ещё будет рогожа, чтоб шила
наконец-то в мешке не узнать.
Странно, чтó оно разум пронзает,
это имя в позоре своём?
Видишь? — все туда землю кидают.
Кинь свою и не думай о нём.
1976—1978
Восемь восьмистиший. IV «Кто поверит, что братство и счастье…»
IV
Кто поверит, что братство и счастье
оболгали мы, как никогда?
что тоской по страданью и страсти
ты была и пребудешь горда,
ты, душа... И прошедшей ученье
у преданий любви и стыда,
только это соблазн и влеченье
и подсказка, живая всегда.
1976—1978
Восемь восьмистиший. V «Так раскольникам в тмутаракани…»
V
Так раскольникам в тмутаракани
был подсказан огонь, внушена
кровь — чтоб знать, превращаясь в дыханье:
Солнце Правды проносит Жена.
И любой из сгорающих в хоре
поклянется, как перед душой:
вот, я вышел из времени горя,
и теперь хорошо, хорошо.
1976—1978
Восемь восьмистиший. VI «Кто забыл, что судьба — это клятва…»
VI
Кто забыл, что судьба — это клятва
с неподкупной землёю во рту,
ключ, которым замкнулась молитва,
и молчит, и глядит в высоту.
Клятва, твердо замкнувшая двери.
Клятва гласная, нынче и тут,
клятва в вечном и вечном неверье
в то, что коршуны сердце склюют.
1976—1978
Восемь восьмистиший. VII «Никогда и ничем не сумею…»
VII
Никогда и ничем не сумею
переволить я волю Твою:
как могильную землю, развею,
как ребёнка в утробе, убью —
но печалью, судьбой и любовью
как я сердце в себе изменю? —
Ты мной пишешь, как кровью по крови,
как огнем по другому огню.
1976—1978
Восемь восьмистиший. VIII «Поклянись на огне состраданья…»
VIII
Поклянись на огне состраданья,
на позоре, пригубленном тут,
и на чистой воде озаренья —
пусть меня ей тогда обнесут:
на земле, сытой ложью и пьяной,
в час ее надо мной торжества,
в тихом цирке Диоклетиана
не умру, но останусь жива.
1976—1978
«Две книги я несу, безмерно уходя…»
Две книги я несу, безмерно уходя,
но не путем ожесточенья —
дорогой милости, явлением дождя,
пережиданием значенья.
И обе видящие, обе надо мной
летят и держат освещенье:
как ларь летающий, как ящик потайной,
открыта тьма предназначенья.
1976—1978
«Медленно будем идти и внимательно слушать…»
Медленно будем идти и внимательно слушать.
Палка в землю стучит,
как в темные окна
дома, где рано ложатся:
эй, кто там живой, отоприте!
И, вздыхая, земля отвечает:
кто там,
кто там...
1976—1978
«Преданья о подвижниках похожи…»
Преданья о подвижниках похожи
на платье внутреннее кожи.
И сердце слабое себя не узнаёт,
в огромных складках пропадая.
Но краска их – как кровь, родная,
одежда быстрая, простая,
в которой темнота идет,
пустую лестницу шатая...
1976—1978
Взгляд кота. III «Походкою кота (как бы само пространство…»
III
Походкою кота (как бы само пространство
позволило себе забытую игру)
ты, речь моя, иди, ты между трезвых пьянствуй
с огнем, горящим на ветру.
Неси свою свечу, как он, без недоверья,
как правда видит жизнь, когда она одна:
для счастья умных сил, для восхищенья зверя
тебе опасность вручена.
Серебряных, белых, зеленых, седых,
то выдохнувших, то вобравших дыханье,
но круглых и круглых над ходом воды,
над бегом и холодом и задыханьем!
Другим и велят темноту приподнять,
но их никогда не попросят об этом —
всегдашних хранительниц хмурого дня,
кормилиц ненастного сильного света.
1976—1978
Азаровка. 10. Овраг («И так уже страшно — и всё же туда…»)
10. Овраг
И так уже страшно — и всё же туда,
немного помедлив, как жидкость в воронке,
опушек и просек цветная вода
сбегает, и гибнет, и ходит по кромке.
Там ягода яда глядит из куста
и просится в губы, и всех зазывает
в родильную тьму, где зачатье конца
сама высота по канве вышивает.
1976—1978
Азаровка. 11. Небо ночью («И это преддверье Плеяд и Гиад…»)
11. Небо ночью
И это преддверье Плеяд и Гиад,
цветной красоты, распростившейся с цветом.
По узкому ходу мы входим назад —
в иголку, трудящуюся над предметом.
Ныряя в глубокую ткань и потом
сверкая над ней острием безупречным —
над черным шитьем, говорящим о том,
что нет никого, кто звездой не отмечен.
1976—1978
Старые песни
(1980—1982)
Третья тетрадь
«Как из глубокого колодца…»
Как из глубокого колодца
или со звезды далёкой
смотрит бабушка из каждой вещи:
— Ничего, ничего мы не знаем.
Что видели, сказать не можем.
Ходим, как две побирушки.
Не дадут — и на том спасибо.
Про других мы ничего не знаем.
1982
Ворота. Окна. Арки
(1979—1983)
Семь стихотворений
Семь стихотворений. 1 «Печаль таинственна, и сила глубока…»
1
Печаль таинственна, и сила глубока.
Семь тысяч лет в какой-нибудь долине
она лежала, и когтями ледника
ее меняли и ценили.
А то поднимется, как полный водоем, —
и листьям хочется сознанья.
И хочется глядеть в неосвещенный дом,
где спит, как ливень, мирозданье.
1979—1983
Семь стихотворений. 2 «Ни морем, ни древом, ни крепкой звездой…»
2
Ни морем, ни древом, ни крепкой звездой,
ни ночью глубокой, ни днем превеликим —
ничем не утешится разум земной,
но только любовью отца и владыки.
Ты, слово мое, как сады в глубине,
ты, слава моя, как сады и ограды,
как может больной поклониться земле —
тому, чего нет, чего больше не надо.
1979—1983
Семь стихотворений. 2 «Блудный сын возвратится, Иосиф придет в Ханаан…»
3
Блудный сын возвратится, Иосиф придет в Ханаан
молодым, как всегда, и прекрасным сновидцем.
И вода глубины, и огонь перевернутых стран
снова будущим будут и в будущем будут двоиться.
— Поднимись, блудный сын, ты забыл, как живут на земле.
Погляди, как малейшее мир победит и пребудет.
И вода есть зола неизвестных огней, и в золе
держит наш Господин наше счастье и мертвого будит.
1979—1983
Вечерняя песня
(1996-2005)
Четыре восьмистишия
Четыре восьмистишия. 1 «В неизвестной высоте небесной…»
1
В неизвестной высоте небесной,
там, где некого искать,
звезды движутся шеренгой тесной,
продолжая вовлекать –
словно лезвия, полозья
их сияния обнажены –
в то, что слышат прежде всякой просьбы,
прежде всякой тишины.
Четыре восьмистишия. 2. Песенка «Мы в тень уйдем и там, в тени…»
2. Песенка
В. Полухиной
Мы в тень уйдем и там, в тени,
как в беге корабля,
с тобой я буду говорить,
о тихая земля,
как говорит приречный злак,
целуя ноги рек,
как говорит зарытый клад,
забытый человек.
Четыре восьмистишия. 3. «Кто любит слово, тот его и знает…»
3.
В. В. Бибихину
Кто любит слово, тот его и знает,
кто любит звук, тому он и звучит:
как в адаманте луч, петляет и бряцает
внезапным росчерком ирид.
И в светлом облаке звучанья
его вознаградит сполна
царей и царств земных напрасное мечтанье,
возлюбленная тишина.
Четыре восьмистишия. 4. И не как свет «И не как свет умерших звезд доходит…»
4.
Памяти…
«И не как свет умерших звезд доходит» —
как хорошо: и не как свет.
И не как голос по задворкам слуха бродит,
и голос жив, а говорящий — нет,
не как навязчивое наважденье,
не как боготворимый след —
нет, вы являетесь, как первое движенье
руки, перевернувшей свет.
Это произведение опубликовано на Wikilivres.ru под лицензией Creative Commons и может быть воспроизведено при условии указания авторства и его некоммерческого использования без права создавать производные произведения на его основе.
и может быть воспроизведено при условии указания авторства и его некоммерческого использования без права создавать производные произведения на его основе.