I
Под черными полотнищами барки
томятся без команды на борту.
Белеет форт, сияет полдень жаркий,
нечистый дым уходит в высоту.
Тарантулы взамен плодов на сучьях
смоковниц изнывают от жары,
трещат цикады средь кустов колючих,
угрюмо ржут понурые одры.
Сидит ресниц лишенная неясыть,
глядит на мертвый город свысока,
и так легко бубонам опоясать
нагую грудь чумного бедняка.
II
Звонят колокола, гудит больница,
гнилая хворь сгущает духоту.
болящий люд на лестницах теснится,
где Смерть с косой застыла на посту.
Чума в морщинах прячется в затишек,
где мрак и сырость хуже, чем в аду,
и где торчат бубоны из подмышек
у женщин, умирающих в бреду.
Жжет ладан служка, в суеверном страхе
гоня заразу от больничных врат,
больным выносят теплый хлеб монахи,
в расставленные миски льют обрат.
III
Дворы пустые заросли пасленом,
уже никто и не идет к врачу.
Хворающие к язвам воспаленным
прикладывают жаб и пьют мочу.
Друг друга сыну и отцу не жалко,
священники – и те полумертвы,
ни хора больше нет, ни катафалка,
безумцы лечь спешат в чумные рвы.
Уста юнцов черны от териака,
они бегут в венках из тубероз,
спасаясь от разверзшегося мрака.
Дома пусты, и все идет вразнос.
IV
Поднявши капюшоны на затылки,
по улицам шагают сторожа.
Целебный кориандр чадит в коптилке,
в зеленом свете фонарей дрожа.
Кидают камни в окна; есть причина:
найти того, в ком теплится душа.
Вот перед ними жертва: старичина
сидит, в камине пепел вороша.
Его прикончив, ищут цель другую,
бредут сквозь темноту по-воровски,
и, девушку схватив, ей в грудь нагую
клопиные вонзают хоботки.
V
Монахиня с безумием во взорах
ждет вечера, забывши все стыды,
ее томят бубоны, на которых
от шпанских мушек ясные следы.
Когда сгустится тьма над небосклоном,
придет любовник юный в третий раз,
чтоб овладеть ее душистым лоном,
надолго погрузить ее в экстаз.
И, расточая хладное сиянье,
прошепчет он у страсти на краю:
«Дарит чума заветное слиянье
намного раньше, нежели в раю».
VI
Бичевщики проходят стадом серым,
прикованным к молитвам и бичам;
отрадно извиваться изуверам,
хлестать бичом по собственным плечам.
Юрод вздымает руки к небосводу
и молит, вырываясь толпы,
чтоб дал Господь прощение народу,
коль обманули сей народ попы;
кричит: «Пребудьте в пляске неустанны,
Святому Виту слава и почет!
Пусть под бичом осыплются каштаны,
Всевышний их с любовью испечет».
VII
Колосьям жатва даже и не снится,
поля застыли в духоте гнилой.
Бредет по тропке сельская юница
прочь от гусей к твердыне над скалой.
Нетопыри пищат, и ночь тлетворна,
зеркальный зал торжественно высок.
Она лущит гранатовые зерна,
для трапезы готовя алый сок.
Она хозяйкой в доме станет вскоре,
владычицей полей и крепостей.
Она кружится в свадебном уборе
и горько плачет, ибо нет гостей.
VIII
Об отошедших в лучший мир монахах
радел могильный инок, сколько мог.
Вот-вот услышит он зловещий запах
и сам себя внесет в мартиролог.
От синагоги дым на три квартала,
расплата с теми, кто призвал чуму.
Старик берет пергамент и устало
рисует бесов, снящихся ему.
Плащи, отрепья, шлемы и плюмажи
в одну и ту же цепь вовлечены.
Для всех звенит коса одна и та же,
ей наплевать на званья и чины.
IX
Но даже смерть должна угомониться,
допита чаша горести чумной,
поля пусты, осыпалась пшеница,
из моря всходит ужас ледяной.
Роняет небо ледяные крошки,
и те, кто дальше жить осуждены,
с трудом вставая, покидают лёжки,
стесняясь худобы и седины.
Изгнанники домой бредут бездумно
туда, где ждут работа и ночлег.
Изломан плуг, заплыли грязью гумна.
И сгнили пугала, и выпал снег.
X
Истории зловещая частица,
плясунья безобразная, чума,
вовеки нам с тобой не расплатиться
за все опустошенные дома.
Хозяйничая, буйствуя, зверея,
безумствуя, лютуя и губя,
неслась, как хоризантская хорея,
престолы подминая под себя.
Бичевщиков кровавая забава
пришла к закономерному концу,
чтоб человек, не мудрствуя лукаво,
остаться с Богом мог лицом к лицу.
