My Pretty Rose Tree/Гусманов

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску
My Pretty Rose Tree/Гусманов
автор Игорь Галимович Гусманов (1936-2017)
Источник: Гусманов И. Г. Русский Блейк. Лирика Уильяма Блейка в зеркале русского художественного перевода. Монография. В шести томах. Том IV. «Песни опыта» (продолжение). - Орел: ФГБОУ ВО «ОГУ имени И.С.Тургенева», 2017.-315 с.



Songs of Experience by William Blake, 1794

My Pretty ROSE TREE

A flower was offerd to me;
Such a flower as May never bore.
But I said I've a Pretty Rose-tree:
And I passed the sweet flower o'er.

5 Then I went to my Pretty Rose-tree;
To tend her by day and by night.
But my Rose turnd away with jealousy:
And her thorns were my only delight.

My Pretty Rose Tree

На первый взгляд, это стихотворение только о незаслуженной ревности, разрушающей любовь. Лирический герой, храня верность любимой Розе, отказывается от предложенного ему прекрасного цветка. Однако Роза, не поняв и не оценив такого поступка возлюбленного, в порыве ревности отворачивается и оставляет ему только свои шипы.

Виктор Топоров воплотил это содержание в двух вариантах перевода [Моя милая роза - 103, 78; Мой розовый куст - 12, / 116; 13, 175, 104, 88, 16, 255]. В первом варианте лирический герой находит в саду чудесный цветок и, обращаясь к нему, объясняет, что его ждет Роза и потому он пройдет мимо. Но Роза встречает его «со злобой». Во втором варианте герой не говорит с цветком, а думает про себя, и Роза встречает его не со злобой, а с ревностью:

Вариант 1975 г.

 
Моя милая роза
 
Однажды, гуляя по саду,
Чудесный цветок я нашел.
Но молвил: — Тебя мне не надо.
Ждет Роза. — И мимо прошел.
И к Розе своей зашагал я —
Влюблен и доверчив был я. —
Но, злобой меня повстречала,
Ощерив шипов острия.

[Топоров 1]
Вариант 1978—2007 гг.


Мой розовый куст

Я увидел цветок. Он, маня,
Как в невиданном мае, расцвел.
«Есть розовый куст у меня»,
Я подумал и мимо прошел.
День и ночь, не ведая сна,
Я лелеял бы розу мою.
Но ревниво замкнулась она —
Лишь колючки ее познаю.

[Топоров 2]

Понятно, почему первый вариант был полностью переделан. В первой строфе невнятно выражена причина отказа от чудесного цветка. Слова «ждет Роза» означают скорее любовь Розы к герою, чем его к ней. Можно подумать, что ему просто некогда заниматься новым цветком. Неясной осталась и причина злобы Розы — о ревности в переводе не упомянуто. И, конечно, «ощерив шипов острия» — не самый удачный образ, а нашел и прошел — не слишком оригинальная рифма.

Во втором варианте злоба розы заменена ревностью, шипы перестали щериться. Однако и здесь остались не совсем удачные детали. «Как в невиданном мае, расцвел» — не совсем понятно, хорошо расцвел или плохо, и что это за невиданный май. Ведь «невиданным» может быть не только прекрасное, но и ужасное. У Блейка невиданным назван не май, а сам цветок — Such a flower as May never bore (цветок, какого еще не рождал май). Далека от оригинала и последняя строка. У Блейка сказано иронически: And her thorns were my only delight (И единственной радостью остались ее шипы). В переводе — Лишь колючки ее познаю, как будто роза — это не объект любви, а предмет исследования, ускользающий из-под микроскопа любознательного ученого.

Более четко выразил свое понимание стихотворения Сергей Степанов [Мой милый розовый куст — 14, 109, 15, 255], чему, вероятно, способствовала его комментатор Александра Глебовская, которая пишет: «Смысл этого маленького шедевра довольно прост: цветок предлагает поэту свою любовь, но тот сохраняет верность Розе...» [36, 246]. Однако в оригинале цветок не предлагает любовь — его самого кто-то предлагает герою: A flower was offerd to me... And I passed the sweet flower o'er (Мне предложили прекрасный цветок... Но я прошел мимо, оставив его без внимания). Видимо, так же оставив без внимания оригинал и опираясь только на мнение своего комментатора, С. Степанов дает волю воображению и рисует любовные взаимоотношения персонажей весьма конкретно, в виде поцелуев. Поцелуй предлагает герою отвергнутый цветок, с жаждой поцелуя припадает герой к Розе. Соответственно оба цветка наделяются устами:

Коснуться прекраснейших уст
Цветок поманил и раскрылся...
«А я люблю Розовый Куст!»
Сказал я и не наклонился...

И вскоре, припав у Куста,
Хотел насладиться я Розой —
Но та затворила уста.
Шипы выставляя с угрозой.

[Степанов]

Такая конкретизация, представляющая тот и другой цветок антропоморфными персонажами, снижает смысл стихотворения до бытового уровня, провоцируя читателя воспринимать его сюжет как историю эротических отношений (прекраснейшие уста, поманил и раскрылся, не наклонился, припал, хотел насладиться, затворила уста). При этом объект этих отношений постоянно меняет пол — то это цветок, то куст, то Роза.

Однако если внимательно присмотреться к содержанию стихотворения, нам откроется и нечто иное. У Блейка объектом любви лирического героя является совсем не розовый куст, который по-английски называется rose-bush или rose-shrub, a rose-tree, что значит штамбовая роза, то есть искусственно выращенное на подвое розовое дерево, требующее большого труда и тщательного ухода. Причем в английском языке, и соответственно у Блейка, оно женского рода, что делает версию о любви к ней со стороны лирического героя более естественной. Однако он выступает здесь не просто поклонником или потребителем природной красоты, но и ее создателем. И возвращается к ней отнюдь не для того, чтобы наслаждаться ласками и поцелуями, а чтобы продолжать ухаживать за цветком днем и ночью: Then I went to my pretty Rose-tree, / To lend her by day and by night. Так что в колючках Розы, растущей в его заботливых руках, нет ничего необычного, они так же естественны, как и цветки. Только в связи с конкретной ситуацией герой воспринимает их как незаслуженный ревнивый ответ на его любовь и верность. Однако объективно тут просматривается и более широкий смысл, чем простая любовная размолвка. В некоторой мере он напоминает диалектику создания Тигра: выращивая прекрасное розовое дерево, отдавая ему всю свою любовь, человек в результате получает не только цветы, но и шипы, столь же органичные для розы, как и присущая ей красота. Поэтому и колючки ее остаются для героя пусть единственной, пусть принимаемой с долей грустной иронии, но все-таки радостью: And her thorns were my only delight. Поистине,

он пришел ли в умиленье,
видя рук своих творенье?
Неужель тебя ковал
тот, кто Агнца создавал?

Собственной фантазией, точнее, многочисленными поэтическими клише, расцвечивает перевод этого стихотворения и Галина Токарева [Мой прекрасный розовый куст — 128, 418]. Но такая расцветка идет явно в ущерб точности содержания.

Если у Блейка прекрасный цветок герою предлагают некие люди, и он отказывается его принять, объясняя, что не желает изменять своему Розовому Деревцу, то здесь он просто видит этот цветок, гуляя «средь полей». Никто не предлагает ему ни остановиться, ни завладеть им, но он почему-то считает нужным специально подчеркнуть, что щадит его, не срывает, а проходит мимо, потому что розовый куст ему милей:

Я увидел цветок средь полей,
Чудной майской порой он расцвел,
Но сказал я: «Мне розовый куст мой милей».
Так сказал я и мимо прошел.

Странно ведет себя он и со своим любимым кустом: вместо того, чтобы ухаживать за ним день ото дня (то есть поливать, лелеять, в общем — выращивать), он поет нежные песни и встречает (видимо, вместе с кустом) за рассветом рассвет:

Я встречал за рассветом рассвет,
Песни нежные розе я пел...

Не менее странно ведет себя и роза: она прячет свой цвет. Как это нужно понимать? Становится бесцветной? Или куда-то прячет цветки и листочки, оставив снаружи только шипы? —

Но ревнивая роза свой спрятала цвет,
И одни лишь шипы — мой удел.

[Токарева]


Шипы в удел герою остаются и у Евгения Корюкина |Моя милая роза — 71]: Но остались в удел мне шипы... В первой же строчке переводчик допускает неверное употребление слова одарить как по форме, так и по смыслу: Был одарен цветком нежным я. Что касается формы, то правильное ударение здесь — одарён. Переводчик, вероятно, думал, что одарен произносится так же, как подарен[1]. И по содержанию эта строчка тоже не соответствует оригиналу. Там цветок предлагается герою, который может либо принять его, либо отказаться. Здесь же, в переводе, возникает противоречие: уже будучи одарен цветком, герой проходит стороной:

Был одарен цветком нежным я.
В мае встретишь едва ли такой.
«Но есть роза уже у меня»,
Я подумал, пройдя стороной.

[Корюкин]

Вторая строчка (В мае встретишь едва ли такой) по смыслу получилась неопределенной. Ее можно понять так, будто этот цветок обычно расцветает не в мае, а в другом месяце. Во всяком случае, то, что он необыкновенной красоты, из этой фразы вовсе не следует. Неоправданным поэтизмом звучат стопы в пятой строке.

Стопы направляет к Розе и герой Дмитрия Лялина [Прекрасная роза — 84]. Оба автора, видимо, соблазнились этим словом в поисках рифмы к шипам Но у Д. Лялина тяга к высокопарности в ущерб конкретности ощущается с самого начала: цветок герою не предлагают какие-то люди, а щедро дарит Судьба. Там же, где переводчик пытается конкретизировать предмет, им в большей степени управляет рифма, нежели смысл. Так, Роза у него становится белоснежной (не самый распространенный цвет), видимо, только потому, что первый цветок наделяется, эпитетами бархатистый и не;yый. Роза отворачиваегся от героя с досадой, (чтобы зарифмовать ее затем с наградой), но чем эта досада вызвана, неизвестно (ибо о ревности здесь ничего не говорится).

В переводе С. Курочкина, публикующегося также под псевдонимом Уризен, [Моя милая роза — 76], как и у Г. Токаревой, герой встречает цветок средь полей, но не простых, а каких-то необыкновенных:

Цветок я встретил средь полей,
Что больше нет нигде таких.

Переводчик, вероятно, хотел эту характеристику отнести к цветку, но получилось — к полям. При этом он допустил ошибку в придаточном предложении, где либо союзное слово что, либо определение таких является лишним.

Во второй строфе он с четырехстопного ямба сбивается на пяти- и шестистопный:

Пришел я к ней, любовь храня,
Заботой неусыпною окружить.
Но отвернулась моя Роза от меня.
И мне осталось лишь шипы ее любить.

[С. Курочкин (Уризен)]

В переводе Александра Матвеева [Моя милая роза — 17, 148[2]] цветок, предложенный лирическому герою, почему-то отождествлен с лилией. Думается, Блейк недаром не дал ему конкретного названия, сосредоточив внимание на его невиданной красоте (каких еще май не рождал), по которой он, возможно, не только не уступает розе, но даже ее превосходит. Тем выше цена отказа лирического героя от него во имя любви к розе. Попытка же данного переводчика убедить нас в превосходстве лилии над розой введением высокого эпитета светозарный не очень убедительна. Ведь каким бы светозарным он ни был, он остается всего лишь лилией, и кажется странным, что герой так поразился ее цвету (Цвет светозарный меня поразил). Не менее странным кажется способ отклонения героем этой красоты: Но отклонил красоту я рукой... Ведь в данной ситуации важнее реакция его сердца, а не жест руки.

Слишком прямолинейно и навязчиво говорит герой перевода о своей любви к розе:

Розу безумно в ту пору любил.
Вскоре вернулся я к розе своей,
Чтобы любимую вечно любить.

У Блейка он ведет себя значительно скромнее. Он просто говорит, что у него есть его милая роза, и возвращается, чтобы ухаживать за ней день и ночь. Не сумел передать переводчик и горькой иронии последних строк стихотворения: но Роза отвернулась от меня, ревнуя, и единственным наслаждением мне остались ее шипы. Вместо этого герой перевода что-то ищет средь колючих ветвей Розы, находит там ревность, получает боль от шипов, которую ему навек не забыть:

Ревность нашел средь колючих ветвей,
Боль от шипов мне навек не забыть.

[Матвеев]

При этом он не замечает, что наречие навек, то есть навсегда, с глаголом не забыть не сочетается.

Оригинальным, но весьма странным выглядит и комментарий к этому стихотворению, вводящий в литературоведческий обиход новое теоретическое понятие «описательный символизм», но практически игнорирующий сюжет стихотворения. Его содержание сведено к теме неразделенной любви и сострадания бедному влюбленному: «В этом стихотворении Блейк использует описательный символизм, ярко выражая такие чувства, как любовь, ревность, печаль. Символ цветка создает живой образ красоты и чистоты в сознании человека. Любовь чиста и прекрасна, как роза, но шипы ее становятся единственной «усладой» для тех, кто не умеет быть с ней осторожным. Это история не столько о безответной любви, сколько об отдельно взятом человеке, заслуживающем сострадания. Это также история о превращении любви в печаль и одиночество» [17, 209]. Нетрудно заметить, что все здесь сказанное не имеет к стихотворению Блейка ровно никакого отношения.

Перевод Анатолия Медведева [Моя прекрасная роза - 18, 127[ в целом достаточно близок к оригиналу. Только в конце, как и А. Матвееву, переводчику не удалось передать самоиронии лирического героя, назвавшего шипы любимой розы единственной оставшейся у него радостью. Вместо этого роза его посылает, и ему остаются лишь угрозы ей шипов:

И я пошел к прекраснейшей из роз,
Чтоб опекать ее и день и ночь,
Но встретил лишь шипы ее угроз, —
Ревнивица меня послала прочь.

[Медведев]

В переводе Анастасии Строкиной [Моя прекрасная роза — 15, 116], как и у Д. Лялина, цветок герою дарила судьба, которой он ответил отказом, храня верность своей розе. Однако о возвращении его к розе ничего не сказано, и поэтому обращенные к ней слова можно посчитать ответом на предложение судьбы:

Судьба мне дарила цветок —
Душистее нет и нежней.
Принять я подарок не мог —
Был верен я розе своей
Сказал ей...

Но даже если, сделав над собой усилие, мы поймем, что эти слова уже обращены к розе, такое объяснение в любви прозвучит странно:

Сказал ей: «Закат ли, рассвет —
Тебя я навеки люблю!»

Если навеки, то при чем тут закат или рассвет? Финал перевода тоже вызывает недоумение:

Она отвернулась в ответ,
Но я и шипы воспою.

[Строкина]

Если роза в ответ на его признание в любви отвернулась, то, возможно, вместе с шипами И вообще при чем тут шипы и зачем он их намерен воспеть? В оригинале мысль другая: роза в порыве ревности отвернулась от него, и единственной радостью для него остались ее шипы. Но из этого отнюдь не следует, что он настолько удовлетворен этим, что готов их воспевать.

Перевод Якова Фельдмана [Роза — 138:12] сделан с претензией на оригинальность: предложенный герою цветок назван сначала таинственным, затем единственным. Роза названа редкостной, чтобы зарифмовать ее с ревностью. Однако впечатление смазывается соседством этих броских деталей с необязательными, случайно выбранными словами из другого стилистического ряда:

Мне сулили цветок таинственный.
Самый лучший в земном краю...

Слово сулили здесь явно не вписывается ни по содержанию, ни по стилистической окраске. В земном краю, в свою очередь, явно притянуто для рифмы. Столь же пестрой по стилю является и вторая строфа:

Я пошёл к моей Розе Редкостной,
Чтоб лелеять её в тиши,
А она отвернулась в ревности
И наставила мне шипы.

[Фельдман]

Тут непонятно, почему лелеять Розу он решил именно в тиши. Чаще всего такие слова вводятся переводчиками из-за трудностей с рифмой, но в данном случае и это не может служить объяснением: в тиши и шипы никак не рифмуются, (к тому же вместо шипов тут невольно напрашиваются шиши). Что же касается внесенной переводчиком ассоциации шипов с рогами, которые якобы наставила Роза герою, то при всей заманчивости этой версии, мы не можем не отметить ее несоответствия оригиналу.

В первом варианте перевода Дмитрия Смирнова [Мои милые розы — 118:23-2[3]] герой стал субъектом женского пола, любимая им Роза стала множеством роз, и проблема сведена к цветоводческим пристрастиям героини: ей дарят алый нежный цветок, но она не видит в нем никакого проку, ибо предпочитает ухаживать за розами, поливая их день и ночь. И совершенно непонятно, почему в ответ на эту нежную заботу их

шипы стали только острее,
А цветы отвернулись прочь.

[Смирнов 1]

Во втором варианте перевода [Моя милая роза 118:21] герою возвращен его мужской пол, но таким же полом наделяется и его любимый цветок, ибо он тут именуется не иначе как «розовый куст»:

Цветок кто-то мне предложил.
Таких не рождал ещё Май:
Я сказал: «Куст мне розовый мил,
И к нему тороплюсь я, прощай!»

Я в заботах все дни проводил,
Чтобы розовый куст мой расцвёл,
По одной мне отрадою был
Лишь ревнивой колючки укол.

Смирнов 2

Похоже, что колючка приревновала нашего героя к розовому кусту.

Перевод Глеба Кадетова [Мое милое древо роз — 66:7] выполнен весьма небрежно, с ошибками и стилистическими погрешностями чуть ли не в каждой строке, начиная с заголовка. Переводя английское название стихотворения как мое милое древо роз, переводчик не считается с тем, что в русском языке слово древо давно стало архаизмом, используемом ныне лишь в очень ограниченном числе случаев, к которым данный контекст никак нельзя отнести. Далее переводчик пишет: Мне был подарен цветок, хотя в оригинале он был только предложен герою, который от него отказался. В переводе герой вместо отказа оставляет цветок без внимания, то есть подарок принимает, но внимания ему не уделяет. При объяснении причины такого поведения герой у переводчика выражается английской конструкцией: Имею я милое древо роз… А в последней строфе английское only (только) переводчик, вероятно, понял как толика, в результате чего шипы розы из единственного наслаждения превратились в его малую часть[4]:

к моему милому древу роз отправился я;
но роза моя, ревнуя, отвернулась прочь,
и ее шипы были толикой моего наслаждения.

[Кадетов]

Нетрудно также заметить, что слова отправился я и наслаждения можно (да и то с натяжкой) посчитать рифмующимися, только если во втором слове перенести ударение на последний слог.

В переводе Елены Блосфильд [Моя милая роза — 21] предлагаемый герою цветок оценивается как дорогой, но, несмотря на его дороговизну, герой не видит его обаянья, и не удивительно, ч то он, как и у Г. Кадетова, оставляет его без внимания, предпочитая свой розовый куст:

Предлагали цветок дорогой,
Я не видел его обаянья.
«У меня есть куст розовый мой», —
И оставил цветок без вниманья.

Со своей розой он собирается жить, причем не просто, а каждым мгновеньем, а вот с наслаждением его возникает неясность: то ли оно от ревности розы, то ли от ее шипов:

Я пришел к милой розе скорей,
Чтобы жить с нею каждым мгновеньем.
И от ревности розы моей
Получил от шипов наслажденье.

[Елены Блосфильд]

В переводе Алексея Горшкова [Любовь и Шипы — 38:1[ герою не предлагается красивый цветок, а просто выпадает шанс его сорвать. Это по существу меняет исходную ситуацию. Получается, что он хотел бы сорвать его, но не имел возможности. И вот эта возможность возникает:

Мне выпал шанс цветок сорвать,
такой красы Май — не рождает.

Как герой поступает далее — то ли срывает цветок, то ли нет, — остается неизвестным. И затем, вместо его отказа от предложенного цветка и объяснения причины, читаем внешне броские, но по содержанию пустые строчки о судьбе:

но я не стал с Судьбой играть,
Судьба со мной играет.

Поэтому полученная им в награду за любовь ревность кажется беспричинной, да и безликой, ибо шипы, заявленные в заглавии стихотворения, из текста исчезли:

Любил я Розу нежную свою,
и днем и ночью все лелеял,
оберегал любовь мою…
В награду ревность я посеял.

[Горшков]

При чем тут тот красивый цветок, осталось неясным.

Явно не удался перевод и Игорю Лосинскому [Моя прелестная роза — 20, 41]. Простые и ясные предложения оригинала превратились у него в некие иносказания. Вместо «мне предложили цветок» ею лирический герой говорит: «Цветок… легко мог цветком стать моим», как будто он, как и у А. Горшкова, мечтал, но не знал, как им завладеть; вместо «прошел мимо» — «и оставил цветок позади», как будто они бежали наперегонки; вместо «я пошел к моей милой розе, чтобы ухаживать за ней день и ночь» — «К милой розе дорога легла — днем и ночью лелеять ее», как будто лелеять розу будет именно дорога.

А характеристику красоты цветка переводчик почерпнул прямо из известного романса «Милая» (Музыка Э. Вальдтейфеля, слова С. Герделя): Цветок ярче майского дня[5]

Не украсили перевод и такие рифмы, как моим — позади; её — обрёл.

Гималайский Кедр (псевдоним Алишера Муминова[6]) написал весьма свободное подражание Блейку [Моя милая Роза — 35:2]. В его варианте сам невиданный весенний цветок предлагает себя лирическому герою, умоляя хотя бы прикоснуться к нему. От его страстного шепота герой приходит в страшное смятение, что-то бормочет про свою Розу и бежит к ней, дабы, не дай Бог, не обидеть:

Прикоснись же ко мне. — прошептал
Мне весенний цветок невиданный.
Я про Розу свою бормотал
И бежал, Розу, эх, не обидеть бы.

Во второй строфе герой возвращается почему-то лишь к одной любимой. Видимо, у него есть и другие, которых он не боится обидеть. Что же касается этой, то она награждает героя не цветками, не нектаром, а сотней жал, и читателя посещает сомнение: может быть, это вовсе не роза, а пчела, оса или змея? —

Я к любимой одной возвращаюсь,
Она лик свой скрывает… Эх, ревность.
Не цветки, не нектар, сотня жал —
Вот награда моя за верность.

[Гималайский Кедр (Муминов)]

У Татьяны Воронцовой [Моя милая роза — 31:2], как и у Гималайского Кедра, первый цветок не предлагается кем-то, а сам (непонятно, как) оказывает внимание герою, который в ответ говорит, что его манит роза прелестная, и другой он не желает. Из этого можно заключить, что и первый цветок, от которого он отказался, был тоже розой, только другой, не столь прелестной и манящей, хотя о нем и сказано, что таких цветов Май прежде не рождал. Кроме того, глагол манит здесь нельзя признать удачным: он подразумевает скорее изначальное влечение героя к его розе, чем возвращение к оставленной на время возлюбленной. Таким образом, проблема стихотворения сводится переводчиком к выбору героя между двумя розами и их соперничеству за его любовь. В оригинале этого нет.

Во второй строфе неудачной представляется последняя строчка: И лишь шипы восторгом были мне. По-русски можно сказать единственной радостью, утешением, наслаждением, но не восторгом.

В переводе Анда Воробьева [Моя милая роза — 30], как и у двух предыдущих переводчиков, цветок, ставший сладким, словно какой-нибудь пирожок, сам напрашивается ему в компанию. При этом он, словно древний оракул, предрекает, что скучно им не будет, как будто герой только и занят, что поисками развлечений. Дополнительно затуманивает смысл использование в самом начале слова раз в значении то ли условного союза (если, когда, коль скоро), то ли наречия (однажды, когда-то).

Раз сладкий цветок предрекал:
Тебе не наскучу, поверь.

Что же касается розы, то она дважды названа милой, а ее шипы вырастают только в сердце героя, а не где-либо еще:

Спешил к милой розе моей.
Ушел к милой, верность храня,
Ухаживать ночью и днём,
о роза ревнует меня:
Шипы только в сердце моём.

[Воробьев]

В переводе Вячеслава Михайлина [Мой хорошенький розовый куст — 91:2] выращенное героем розовое деревце превратилось, как и у многих других авторов, в розовый куст, а цветок, предложенный герою в начале, тоже, как у Т. Воронцовой, стал розой, красотой которой он восхищается. Но при этом говорит, что у него есть своя, любимая:

Сей розой восхищался я
Да, в жизни краше не найти,
Но ей сказал, что есть своя,
И я к любимой па пути.

Это его объяснение первой розе кажется нелогичным, так как она не своя, и присвоить ее никто ему не предлагает.

Во второй строфе из-за двойной инверсии смысл первых двух строк раздваивается: то ли ухаживать, то ли спешил с утра до темноты (срок сокращен вдвое по сравнению с оригиналом, где он заботится о ней день и ночь). А рифма темноты — шипы довершает дело:

Ухаживать спешил домой,
За ней с утра до темноты,
Но толькокуст прекрасный мой
Ревннво выставил шипы.

[Михайлин]

Александр Носачёв в своем переводе [Моя милая Роза — 99] решил конкретизировать цветок, предложенный лирическому герою, но почему-то не нашел ничего красивее боярышника. А стремясь выразиться поцветистее, он вконец затуманивает смысл:

Боярышник мне предложил
Усладой цветения прелесть…

Что конкретно имел в виду боярышник, трудно понять, только в ответ герой считает его предложение сердечной смелостью:

Ответил: «Куст Розы мне мил» —
Не принял сердечную смелость.

Что же касается финала этой истории, то он решен переводчиком в трагическом ключе:

Она отвернулась ревниво —
Мне радость пронзила шипом.

[Носачёв]

Остается только удивляться, как, отвернувшись, она сумела попасть шипом прямо в радость герою! Отмеченные нами странности данного перевода не укрылись от любознательного читателя Алексея Небо, который, цитируя мнение одного компетентного автора, пишет: «В первых двух строках появляется Боярышник (которого у Блейка нет и в помине — зачем?), предложивший ЛГ «прелесть усладой цветения» (что это такое?) (в оригинале ЛГ предлагается «цветок», какого и в мае не увидишь — то есть просто чудо какое-то). Далее следует неуклюжее «ответил» и столь же неуклюжее «не принял сердечную смелость» (но его никто не спрашивал — в оригинале простое «но я сказал, что у меня есть милая роза и прошел мимо прекрасного цветка» — некоторые переводчики предлагают «подумал» — и это, на мой взгляд, хорошо). Во втором четверостишии мы узнаем, что ЛГ пошел к любимой женщине (у Блейка — к милой розе) и дело кончилось тем, что любимая «пронзила радость (?) шипом» (во-первых, коряво, во-вторых, без нужды роза превращается в «любимую»). Наличие термина «Куст Розы» наталкивает на мысль, что автор перевода ознакомился с имеющимися переводами данного стихотворения Блейка и взял его у С. Степанова из Самиздата. В сухом остатке — это не перевод, а стихотворение категории „из Блейка“» [94]. При всей справедливости данного отзыва следует заметить, что автор его не очень хорошо знаком с историей переводов этого стихотворения, если считает, что Куст Роз встречается только у Степанова и что его книга опубликована только в Самиздате.

Однако высказанные критиком аргументы, по-видимому, совсем не убедили переводчика, у которого на каждое замечание нашлось соответствующее оправдание. В своем ответе на критику он пишет: «С подобным типом отзывов я знаком. Небеспристрастный, многое оставляет за кадром и пишется скорее не для указания недостатков, а чтобы поставить выскочку на место. Самое смешное, если бы перевод был буквальным, то практически те же критики утверждали бы, что упущена лирическая составляющая, обращения к любимой женщине и т. д. с точностью до наоборот. Безусловно, отсебятина есть, но у кого её нет? Ссылка на заимствование — спекуляция, рецензент видимо хотел, чтобы „Rose-tree“ было переведено, как розовое древо, вот тогда бы он поиздевался вовсю. Это тот случай, когда свободы выбора нет и соответственно нет авторского решения переводчика.

Боярышник: „May flower“ или иногда просто „May“ — вполне годится как сопоставление розы и боярышника (тоже из семейства розовых)…

Если ограничиться чисто ботаническими смыслами, совсем непонятно, куда пристроить служение днём и ночью и ревность колючего цветка. Так что любимая вполне подразумевается, а не просто „милая“.

Кроме того, критика отдельного перевода вырвана из контекста сборника стихов Блейка, а он имеет чётко выраженную эротическую окраску. Если рецензент ссылается на С. Степанова, должен знать. То, что обороты громоздкие, я согласен, я и не хвалюсь. Но образы или чувства переданы точно. А о дословном (ее шипы были единственной моей радостью — в оригинале) — никто из переводчиков эту фразу не одолел полноценно. Кстати, я и назвал не перевод, а „из Блейка“[7]» [там же].

Как видим, переводчик не до конца уяснил для себя специфику понятия Rose Tree, о которой мы говорили в начале главы, и весь спор сводит к различию между кустом и древом. Отсюда и его непонимание, куда пристроить служение днём и ночью, если перед героем не любимая женщина, а всего лишь цветок. Не учитывает переводчик и того, что у Блейка эротическая окраска бывает связана с образом не только человека, но и цветка (Цветок, Вольная Роза. Лилия).

Что же касается боярышника, одним из названий которого в английском языке, действительно, является May, то ссылка на него в данном случае абсолютно некорректна хотя бы в силу того, что у Блейка говорится о некоем цветке вообще (a Flower) и даже таком, какого никогда еще не рождал май, то есть о совершенно нетипичном для мая, чудесном цветке. К тому же, если взять отдельный цветок боярышника, то представить его в виде роскошного подарка довольно трудно.

В переводе В. Ананьина [Мой милый розовый куст — 4:2] герой встречает прекрасный цветок, как какого-то путника, и проходит мимо, говоря в оправдание, что его розовый куст — милей. Оправдание это кажется лишним, потому что ни сам цветок, ни кто-то иной не предлагает ему взять его себе.

Во второй строфе герой выражается так, как будто только что нашел свою любимую розу, а не лелеял ее уже дни и ночи. Роза же, в свою очередь, не отворачивается от нею, охваченная ревностью, как в оригинале, а сворачивает цветы и ласкает колючками:

И пришел я к розе: «Приют мой ты!
Вот кого лелеять искал!»
Но мой куст ревниво свернул цветы
И колючками обласкал.

[Ананьин]

В оригинале не роза ласкает его колючками, а сам он считает их своей единственной оставшейся радостью.

Так же встречается цветок герою и в переводе Ольги Ивиной [Моя милая роза — 65]. Красоту его переводчица, подобно Игорю Лосинскому, у которого он был ярче майского дня, характеризует с помощью поэтического штампа нежнее весеннего дня, не замечая, что сравнение это явно хромает: во-первых, не всякий весенний день обязательно нежен, во-вторых, даже самый нежный день едва ли может напомнить нам цветок, и наоборот.

Далее, несмотря на то, что цветка этого никто герою не предлагал, он той красой пренебрёг, как будто завладеть ею входило в его прямые обязанности. Причину такого своего странного поведения он тоже приводит не очень убедительную: «Есть роза в саду у меня!» Почему наличие розы в саду рождает пренебрежение к другим цветам, непонятно. Ведь если у героя есть сад, то там должно быть место не для одного-единственного цветка. Не случайно, вероятно, у Блейка герой идет не в сад, а просто к своему милому Розовому Деревцу, которое, скорее всего, выращено отдельно от всех других растений.

Ничего не сказано в переводе и о ревности Розы. В заключительных строчках читаем лишь о том, что герой познал шипов остриё... Как будто до этого момента он и не подозревал, что у роз бывают шипы.

В вольном переводе Валерия Егорова [Мой милый розовый куст — 51]. так мало общего с Блейком, что переводом, даже вольным, его вообще не стоило называть. Здесь полностью изменен сюжет. Вместо двух цветков фигурирует один. Причем любимая роза исчезла, а с нелюбимой герой общается, дважды заходя в некий сад. При первом посещении он трогает стебелек, при втором — вдыхает аромат. Но (непонятно, почему) в ответ он получает шипы и целый рой злых пчел в придачу:

Тянула роза лепесток, —
Я очарован цветом был…
Слегка потрогал стебелёк,
Но песен ей не посвятил…
Чуть время… снова в сад забрёл,
От розы дивный аромат…
Но мне шипы, и рой злых пчёл... -
Идти придётся в новый сад.

[Егоров]

Если рассматривать этот текст как оригинальное стихотворение, то оно тоже вызывает вопросы. Куда и зачем тянула роза лепесток? Какого цвета она была, если он так очаровал героя? Почему герой не заметил шипов, когда в первый раз потрогал стебелек? Обязательно ли нужно посвящать розе песни, если потрогаешь ее стебелек? И если да, то почему герой этого не сделал? Почему аромат от розы герой заметил только при вторичном посещении сада? И является ли рой пчел таким же естественным атрибутом розы, как ее шипы?

Мало общего с оригиналом и в переводе Николая Левитова [Моя милая роза — 79:3]. Первый цветок, от которого отказывается герой, как у Степанова, Гималайского Кедра и других, сам предлагает себя ему, влечет и манит к себе. Умалчивая о его красоте, переводчик почему-то делает его душистым, полевым и наделяет печальной судьбой: герой не только отказывает ему в своем внимании, но и наступает на него:

Душистый цветок полевой
манил и к себе меня влек.
О, нет, я иду к своей розе!
И я наступил на цветок.

[Левитов]

Любимую же свою розу он наделяет ревностно грозным взглядом, называет надменным колючим цветком и не может к ней подступиться.

Наиболее оригинальную трактовку стихотворения находим в версии Lilllyyy [Венец безбрачия или Прелестный Розовый куст — 165], которую трудно назвать переводом. Вероятно, стихотворение Блейка просто послужило поводом для игры собственной фантазии переводчика, увидевшего в оригинале какой-то намек на муки холостого мужчины, склонного к самобичеванию. Об этом говорит уже заголовок перевода. Отказываясь от предложенного ему цветка, герой здесь почему-то считает его лавровым венком:

Чудесный цветок был предложен мне;
Такой ещё не рождался а мае.
Но я объяснил, что колючки милей,
И отказался «от лавров».

А розовый куст, к которому возвращается герой, почему-то связывается с одиночеством, пустотой и приближающейся старостью:

Вернувшись к кусту, в свою пустоту.
Я холил себя и лелеял.
Варилс я снова в своём соку,
И вдруг осознан что старею.

[Lilllyyy]

И завершается эта печальная история увядшими цветами на щеках героя, его колючим сердцем и нервишками в шрамах:

Увяли цветы на моих щеках,
И стало сердце колючим,
Но этому я восторженно рад,
Нервишки щекочут в шрамах ))).

Какое это все имеет отношение к Блейку, трудно сказать.

Одним из немногих переводчиков, которые верно передали содержание этого стихотворения, явилась Елена Калявина [Роза — 68:1]. Здесь цветок, милее которого у весны не рождалось вовек, не манит героя и не влюбляется в него: ему его предлагают, как и написано в оригинале. Герой отказывается его принять и возвращается к своей Прелестной Розе, чтобы заботиться о ней, 'нежить ее. Но в ответ получает лишь ревность {ревнивица скрылась), да колючки.

К сожалению, словесное оформление этого содержания оказалось недостаточно точным. В первой строфе отказ героя переводчик выражает слишком резким глаголом отверг:

Но я предан Прелестной Розе моей
И нежнейший цветок отверг.

В оригинале его отказ не выглядит столь решительным. Герой просто проходит мимо, даже как будто оправдываясь перед тем, у кого не берег цветка: Но я сказан, что у меня уже есть милое Розовое деревце...

Во второй строфе неадекватно передана мысль о постоянном внимании к этому деревцу. В оригинале герой лелеет его день и ночь, в переводе — только дотемна:

Я вернулся к Прелестной Розе моей,
Чтобы нежить ее. дотемна.

То же можно сказать и о реакции Розы: в оригинале она отворачивается, оставляя доступными герою только шипы. В переводе Роза скрывается среди ветвей. То есть целое деревце тут как бы сжимается до одного цветка, который начинает жить отдельно от своих колючек:

Но ревнивица скрылась среди ветвей,
Мне колючки — услада одна.

[Калявина]

И про усладу тоже нужно было бы выразиться точнее: либо одни колючки — мне услада, либо колючки — моя единственная услада.


Моя милая Розочка


Мне цветок предложили друзья,
Красоты — просто глаз не отвесть.
— Нет, не нужно, — ответил им я,
— У меня своя Розочка есть.

Поспешил к милой Розочке я,
Чтоб ухаживать день ото дня,
Только ревностью Роза моя
Да шипами встречала меня.

[Гусманов]


Примечания

  1. У слова одарить словари указывают два значения: « 1). Наделить подарками нескольких лиц. Одарить всех друзей. Одарить детей игрушками 2). перен. С избытком наделить какими-нибудь качествами, свойствами, способностями [130:5]; 1) Наделять подарками нескольких лиц. 2). перен. Щедро наделять какими-л. качествами, свойствами, способностями » [131:2]. В данном контексте ни одно из них не подходит.
  2. .17. Блейк Уильям. Песни невинности и опыта, показывающие двапротивоположных состояния человеческой души — Songs of innocence and of experience shewing the two contrary states of the human soul / Hep. с англ. Александра Матвеева. — Текст парал. англ., рус. — Киев; Москва. — 2009.
  3. 118. Смирнов Дмитрий / Blake William. 1) Ах, Подсолнух! ("Ah! Sun-Flower!’’). (Вариант августа 1977 г.: " Подсолнух, ты, видно, устал ’’). [Электронный ресурс]. - URL: http://wikilivres.ru etc.
  4. Толика — малая толика или некоторая толика (разг.) — некоторое количество, немного, несколько (100, 1047)
  5. Ср.: «Так взгляни ж на меня / Хоть один только раз, / Ярче майского дня / Чудный блеск твоих глаз!»
  6. «А я еще не представился? Алишер Муминов, Ташкент, в 1992ом кончил ТашГу, кандидат физ-мат е 1997го. Занимался наукой до 2008го, теперь пробую философией, поэзией и литературой» [34].
  7. По существу, такое название ничего не меняет, оно лишь указывает на оригинал, с которого сделан перевод. Болсе существенным является подзаголовок к нему: «вариация на тему: В. Блейк „Му Pretty Rose Tree“». Ибо вариация — это нечто более свободное, чем перевод.


См. также

Songs of Experience by William Blake, 1794 / Песни опыта Уильяма Блейка, 1794