Шамиссо в переводах Куприянова

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску
Гёльдерлин в переводах Куприянова
автор Адельберт фон Шамиссо (1781-1838), пер. Вячеслав Глебович Куприянов (р. 1939)
Язык оригинала: немецкий. — Источник: Из антологии «Зарубежная поэзия в переводах Вячеслава Куприянова», «Радуга», 2009.


АДЕЛЬБЕРТ ФОН ШАМИССО (1781 – 1838)




BEI DER RÜCKKEHR.

SWINEMÜNDE IM OKTOBER 1818.
 
Heimkehret fernher, aus den fremden Landen,
In seiner Seele tief bewegt der Wandrer;
Er legt von sich den Stab und knieet nieder,
Und feuchtet deinen Schoß mit stillen Thränen,
O deutsche Heimath! – Woll ihm nicht versagen
Für viele Liebe nur die eine Bitte:
Wann müd am Abend seine Augen sinken,
Auf deinem Grunde laß den Stein ihn finden,
Darunter er zum Schlaf sein Haupt verberge.


ВОЗВРАЩЕНИЕ


На родину с чужбины возвращаясь
До глубины души растроган странник;
Колени преклонив, роняет посох
И тихими слезами орошает
Тебя, Германия! За грусть такую
Не откажи ему в одной надежде:
Когда под вечер странник утомится,
Пусть на твоей земле найдет он камень,
Чтоб на него поникнуть головою.

AUF DER WANDERSCHAFT


Noch hallt nur aus der Ferne...


 ***

Noch hallt nur aus der Ferne
    Ein frisches Liedchen von mir-
Der Vater eilt zu dem Kinde,
     Der Geliebte, mein Feinlieb, zu dir.

Er küsst dir auf die Stirne,
     Er küsst die auf den Mund,
Nun sie zu dir ihn tragen,
     Sind ihm die Füsse nicht wund.

ИЗ ЦИКЛА «СКИТАНИЯ»


За песней стремлюсь вдогонку...


 ***

За песней стремлюсь вдогонку,
  А песня с ветром летит.
Отец спешит к ребенку,
  Любимый к тебе спешит.

Забуду тоску дороги,
  Увидев твое лицо;
И боль позабудут ноги,
  Ступив на твое крыльцо.

FRÜHLING


Der Frühling ist kommen, die Erde erwacht,
Es blühen der Blumen genung.
Ich habe schon wieder auf Lieder gedacht,
Ich fühle so frisch mich, so jung.
Die Sonne bescheinet die blumige Au',
Der Wind beweget das Laub.
Wie sind mir geworden die Locken so grau?
Das ist doch ein garstiger Staub.
Es bauen die Nester und singen sich ein
Die zierlichen Vögel so gut.
Und ist es kein Staub nicht, was sollt' es denn sein?
Mir ist wie den Vögeln zu Mut.
Der Frühling ist kommen, die Erde erwacht,
Es blühen der Blumen genung.
Ich habe schon wieder auf Lieder gedacht,
Ich fühle so frisch mich, so jung.


ВЕСНА


Земля пробудилась, приходит весна,
Вокруг расцветают цветы.
Душа моя снова от песен тесна,
И вновь я во власти мечты.

Сияя, встает над полями рассвет,
И ветер с листвой не суров.
А мне все казалось, что волос мой сед, –
 Нет, это пыльца от цветов.

И птицы во всю гомонят без конца,
 Их щебет звенит надо мной.
И нет седины, это просто пыльца,
 Я счастлив, как птицы весной.

Земля пробудилась, приходит весна,
 Вокруг расцветают цветы.
Душа моя снова от песен тесна,
 И вновь я во власти мечты.

                                                

NACHT UND WINTER


Von des Nordes kaltem Wehen
Wird der Schnee dahergetrieben,
Der die dunkle Erde decket;
Dunkle Wolken zieh'n am Himmel,
Und es flimmern keine Sterne,
Nur der Schnee im Dunkel schimmert.
Herb' und kalt der Wind sich reget,
Schaurig stöhnt er in die Stille;
Tief hat sich die Nacht gesenket.
Wie sie ruh'n auf dem Gefilde,
Ruh'n mir in der tiefsten Seele
Dunkle Nacht und herber Winter.
Herb' und kalt der Wind sich reget,
Dunkle Wolken zieh'n am Himmel,
Tief hat sich die Nacht gesenket.
Nicht der Freude Kränze zieren
Mir das Haupt im jungen Lenze,
Und erheitern meine Stirne:
Denn am Morgen meines Lebens,
Liebend und begehrend Liebe,
Wandl' ich einsam in der Fremde.
Wo das Sehnen meiner Liebe,
Wo das heiße muß, verschmähet,
Tief im Herzen sich verschließen.
Herb' und kalt der Wind sich reget.
Dunkle Wolken zieh'n am Himmel,
Und es flimmern keine Sterne.
Wie sie ruh'n auf dem Gefilde,
Ruh'n mir in der tiefsten Seele
Dunkle Nacht und herber Winter.
Leise hallen aus der Ferne
Töne, die den Tag verkünden. –
Wird der Tag denn sich erhellen?
Freudebringend dem Gefilde
Wird er strahlen, Nacht entschweben,
Herber Winter auch entfliehen,
Und des Jahres Kreis sich wenden,
Und der junge Lenz in Liebe
Nahen der verjüngten Erde.
Mir nur, mir nur ew'ger Winter,
Ew'ge Nacht, und Schmerz und Thränen,
Kein Tag, keines Sternes Flimmer!


НОЧЬ И ЗИМА


Ветер северный нахлынул,
           Навевает снег и стужу,
           Землю темную заносит.

Тучи темные нависли,
          Ни звезды в холодном небе,
          Только снег во тьме сияет.

Лютый ветер стужу гонит,
          В тишине тревогу будит,
          Ночь нависла над землею.

Как в пустом остывшем поле,
          В глубине души застыли
          Ночи тень и лютость стужи.

Лютый ветер стужу гонит,
          Тучи темные нависли,
          Ночь нависла над землею.

Нет, цветы не увенчают
          Мне главу порой весенней
          И печали не развеют,

Потому что утром жизни,
          Любящий, любовь таящий,
          Я скитаюсь на чужбине;

Потому что я стараюсь
          Скрыть отверженные чувства
          Навсегда в глубинах сердца.

Лютый ветер стужу гонит,
          Тучи темные нависли,
          Ни звезды в холодном небе.

Как в пустом остывшем поле,
          В глубине души застыли
          Ночи тень и лютость стужи.

Вдалеке уже раздался
          Тихий звон, предвестник утра, –
           Неужели день наступит?

Он придет, наполнит поле
          Светом, сумерки развеет,
          Зиму лютую прогонит.

Год на круг весны вернется,
          И любовь придет на землю,
          На простор, простертый к свету.

Но во мне – зима без края,
          Ночь без утра, боль и слезы,
          Ни звезды в глубинах сердца…

                                                   

IM HERBST


Niedrig schleicht blaß hin die entnervte Sonne,
Herbstlich goldgelb färbt sich das Laub, es trauert
Rings das Feld schon nackt und die Nebel ziehen
Über die Stoppeln.

Sieh, der Herbst schleicht her und der arge Winter
Schleicht dem Herbst bald nach, es erstarrt das Leben;
Ja, das Jahr wird alt, wie ich alt mich fühle
Selber geworden!

Gute, schreckhaft siehst du mich an, erschrick nicht;
Sieh, das Haupthaar weiß, und des Auges Sehkraft
Abgestumpft; warm schlägt in der Brust das Herz zwar,
Aber es friert mich!

Naht der Unhold, laß mich ins Aug ihm scharf sehn:
Wahrlich, Furcht nicht flößt er mir ein, er komme,
Nicht bewußtlos raff er mich hin, ich will ihn
Sehen und kennen.

Laß den Wermutstrank mich, den letzten, schlürfen,
Nicht ein Leichnam längst, ein vergeßner, schleichen
Wo ich markvoll einst in den Boden Spuren
Habe getreten.

Ach! ein Blutstrahl quillt aus dem lieben Herzen:
Fasse Mut, bleib stark; es vernarbt die Wunde,
Rein und liebwert hegst du mein Bild im Herzen
Nimmer vergänglich


ОСЕНЬ


Никнет к блеклой земле солнце понурое,
В золоте зябнет листва, поле печалится,
Остывает стерня, лишь одни туманы
Кутают землю.

Ветер гонит листву, снег нечаянный
Скоро посыплет с небес, все живое замрет;
Так увядает год, и я, душою увядая,
Чувствую старость.

Но ты на меня не смотри так испуганно,
Волос мой поседел, перед взором нависла
Тусклая мгла; пусть тепло еще в сердце, –
Я уже зябну.

Пусть приходит беда, в упор с ней встретимся!
Не устрашусь, подступит пусть наваждение;
Каждый шаг беды я бы хотел чутко
Видеть и слышать.

Дай мне вина глоток отведать последний,
Чтобы забыть, как я влачу тело дряхлое,
Я, ступавший прежде легко и бодро
По земной тверди.

Ах, кровавый луч бьет из сердца милого!
Духом крепись, еще рана затянется,
Если еще оживить любви моей образ
В сердце навеки!


AN DIE APOSTOLISCHEN


Ja, überhand nimmt Ungerechtigkeit...


1.
 
Ev. Matth. c. 24.

Ja, überhand nimmt Ungerechtigkeit,
Und Not, Empörung, Haß, Verrat befährden.
Die falschen Christi wollen sich geberden
Als mit dem Unrecht, nicht dem Recht, im Streit.
Bald aber, nach der Trübsal dieser Zeit,
Wird den Geschlechtern allen auf der Erden
Des Menschen Zeichen offenbaret werden
Mit großer Kraft und hoher Herrlichkeit.
Vom Feigenbaume lernt: an seinen Zweigen
Erkennet ihr des Sommers Anbeginn,
Wann steigt der Saft und Blätter schon sich zeigen.
Wo habt ihr, blöde Thoren, doch den Sinn?
Ihr seht den Saft in alle Zweige steigen,
Und leugnet euch den Sommer immerhin!


ВЗЫСКУЮЩИМ ИСТИНЫ


Несправедливость, ложь со всех сторон...


1.

Несправедливость, ложь со всех сторон,
Хула, измена, подлости потоки.
На правду нападают лжепророки,
И негодяй в святые возведен.

Но не навеки сумерки времен:
Опять забьют живительные соки,
И Человек в начертанные сроки
Положит миру благостный закон.

Подобье от смоковницы возьмите –
С листвой приходит лето в свой черед:
На молодые ветви поглядите!

Где разум твой, слепой, никчемный род?
Листва прозябла, и светло в зените,
А ты не веришь в солнечный восход!


Senkt sich die Sonn' in klarer Herrlichkeit...


2.
Ev. Matth. c. 15–23.

Senkt sich die Sonn' in klarer Herrlichkeit,
So sagt ihr: Morgen wird das Wetter gut;
Und hüllt der Morgen sich in trübe Glut,
Urteilt ihr: ein Gewitter ist nicht weit.
Könnt ihr denn nicht die Zeichen dieser Zeit
Auch deuten, wie ihr doch den Himmel thut?
Ihr Heuchler, Pharisäer, Otterbrut,
Wohl hat von euch Jesajas prophezeit:
Es spricht der Herr: dieweil ich es erfahren,
Daß, wenn sie mich bekennen mit dem Munde,
Sie mit dem Herzen ferne von mir sind,
Will seltsam ich mit diesem Volk verfahren,
Daß seiner Weisen Weisheit geh' zu Grunde
Und seiner Klugen Klugheit werde blind.

Уходит солнце с голубых высот...


2.

Уходит солнце с голубых высот, –
Вы говорите: «Будет день погож».
Но небо утром сумрачное сплошь, –
Вы говорите: «Нас ненастье ждет».

Прозреть бы вам времен грядущих ход,
Вас, ясновидцы, бросило бы в дрожь!
О лицемеры! Злую вашу ложь
Уже Исайя видел наперед:

От фарисеев нет нигде проходу,
В их душах недоверие таится,
Но льстят в лицо лукавые уста.

Да будет горе этому народу:
И ясность взора потеряют лица,
И сердцем будет править слепота!

3.

Schiller



Ihr wollt zurück uns führen zu den Tagen
Charakterloser Minderjährigkeit?
Ihr hängt umsonst an der Vergangenheit,
Ihr werdet nicht die Zukunft unterschlagen.
Es ist ein eitel, ein vergeblich Wagen,
Zu greifen ins bewegte Rad der Zeit,
Der Morgen graut, verscheucht die Dunkelheit
Und leuchtend stürzt hervor der Sonnenwagen.
Die, blind und taub, ihr Augen habt und Ohren,
Nicht Stimmen hören wollt, nicht Zeichen sehen,
Ich zittre nur für euch, ihr blöden Thoren!
Denn Gottes Ratschluß wird dennoch bestehen,
Die Frucht der Zeit zu ihrer Zeit geboren
Und das, was an der Zeit ist, doch geschehen.


ШИЛЛЕР


А вы бы вспять хотели возвратиться,
Безликий век вам больше по уму?
Нет, время вам не засадить в тюрьму,
И ни к чему на прошлое молиться.

Сдержать рассвета блещущие спицы
Еще не удавалось никому:
Встает заря, разоблачая тьму, –
И вот сияет солнца колесница!

Ослепли вы, не доверяя взору,
И, слушая, вы глухи все равно –
Вы близитесь к плачевному позору!

Завету Бога сбыться суждено:
Плод времени в свою поспеет пору,
Что вовремя – да будет свершено.

ABDALLAH



Abdallah liegt behaglich am Quell der Wüste und ruht,
Es weiden um ihn die Kamele, die achtzig, sein ganzes Gut;
Er hat mit Kaufmannswaren Balsora glücklich erreicht,
Bagdad zurück zu gewinnen, wird ledig die Reise ihm leicht.
Da kommt zur selben Quelle, zu Fuß am Wanderstab,
Ein Derwisch ihm entgegen den Weg von Bagdad herab,
Sie grüßen einander, sie setzen beisammen sich zum Mahl,
Und loben den Trunk der Quelle, und loben Allah zumal.
Sie haben um ihre Reise teilnehmend einander befragt,
Was jeder verlangt zu wissen, willfährig einander gesagt,
Sie haben einander erzählet von dem und jenem Ort,
Da spricht zuletzt der Derwisch ein gar bedächtig Wort:
Ich weiß in dieser Gegend, und kenne wohl den Platz,
Und könnte dahin dich führen, den unermeßlichsten Schatz.
Man möchte daraus belasten mit Gold und Edelgestein
Wohl achtzig, wohl tausend Kamele, es würde zu merken nicht sein.
Abdallah lauscht betroffen, ihn blendet des Goldes Glanz,
Es rieselt ihm kalt durch die Adern und Gier erfüllet ihn ganz:
Mein Bruder, hör', mein Bruder, o führe dahin mich gleich!
Dir kann der Schatz nicht nützen, du machst mich glücklich und reich.
Laß dort mit Gold uns beladen die achtzig Kamele mein,
Nur achtzig Kameleslasten, es wird zu merken nicht sein.
Und dir, mein Bruder, verheiß ich, zu deines Dienstes Sold,
Das beste von allen, das stärkste, mit seiner Last von Gold.
Darauf der Derwisch: Mein Bruder, ich hab' es anders gemeint,
Dir vierzig Kamele, mir vierzig, das ist, was billig mir scheint.
Den Wert der vierzig Thiere empfängst du millionenfach,
Und hätt' ich geschwiegen, mein Bruder, o denke, mein Bruder, doch nach.
Wohlan, wohlan, mein Bruder, laß gleich uns ziehen dahin,
Wir teilen gleich die Kamele, wir teilen gleich den Gewinn.
Er sprach's, doch thaten ihm heimlich die vierzig Lasten leid,
Dem Geiz in seinem Herzen gesellte sich der Neid.
Und so erhoben die Beiden vom Lager sich ohne Verzug,
Abdallah treibt die Kamele, der Derwisch leitet den Zug.
Sie kommen zu den Hügeln; dort öffnet, eng und schmal
Sich eine Schlucht zum Eingang in ein geräumig Thal.

Schroff, überhangend umschließet die Felswand rings den Raum,
Noch drang in diese Wildnis des Menschen Fuß wohl kaum.
Sie halten; bei den Tieren Abdallah sich verweilt,
Der sie, der Last gewärtig, in zwei Gefolge verteilt.
Indessen häuft der Derwisch am Fuß der Felsenwand
Verdorrtes Gras und Reisig und steckt den Haufen in Brand;
Er wirft, so wie die Flamme sich prasselnd erhebt, hinein
Mit seltsamem Thun und Reden viel kräftige Spezerei'n.
In Wirbeln wallt der Rauch auf, verfinsternd schier den Tag,
Die Erde bebt, es dröhnet ein starker Donnerschlag,
Die Finsternis entweichet, der Tag bricht neu hervor,
Es zeigt sich in dem Felsen ein weit geöffnet Thor.
Es führt in prächtige Hallen, wie nimmer ein Aug' sie geschaut,
Aus Edelgestein und Metallen von Geistern der Tiefen erbaut,
Es tragen gold'ne Pilaster ein hohes Gewölb' von Kristall,
Hellfunkelnde Karfunkeln verbreiten Licht überall.
Es lieget zwischen den gold'nen Pilastern, unerhört,
Das Gold hoch aufgespeichert, deß Glanz den Menschen bethört.
Es wechseln mit den Haufen des Goldes, die Hallen entlang,
Demanten, Smaragden, Rubinen, dazwischen nur schmal der Gang.
Abdallah schaut's betroffen, ihn blendet des Goldes Glanz,
Es rieselt ihm kalt durch die Adern und Gier erfüllet ihn ganz.
Sie schreiten zum Werke; der Derwisch hat klug sich Demanten erwählt.
Abdallah wühlet im Golde, im Golde, das nur ihn beseelt.
Doch bald begreift er den Irrtum und wechselt die Last und tauscht
Für Edelgestein und Demanten das Gold, deß Glanz ihn berauscht,
Und was er fort zu tragen die Kraft hat, minder ihn freut,
Als, was er liegen muß lassen, ihn heimlich wurmt und reut.
Geladen sind die Kamele, schier über ihre Kraft,
Abdallah sieht mit Staunen, was ferner der Derwisch schafft.
Der geht den Gang zu Ende und öffnet eine Truh',
Und nimmt daraus ein Büchschen und schlägt den Deckel zu.
Es ist von schlichtem Holze und, was darin verwahrt,
Gleich wertlos, scheint nur Salbe, womit man salbt den Bart;
Er hat es prüfend betrachtet, das war das rechte Geschmeid,
Er steckt es wohlgefällig in sein gefaltet Kleid.
Drauf schreiten hinaus die Beiden, und draußen auf dem Plan
Vollbringt der Derwisch die Bräuche, wie er's beim Eintritt gethan;
Der Schatz verschließt sich donnernd, ein jeder übernimmt
Die Hälfte der Kamele, die ihm das Los bestimmt.
Sie brechen auf und wallen zum Quell der Wüste vereint,
Wo sich die Straßen trennen, die jeder zu nehmen meint;
Dort scheiden sie und geben einander den Bruderkuß;
Abdallah erzeigt sich erkenntlich mit tönender Worte Erguß.
Doch, wie er abwärts treibet, schwillt Neid in seiner Brust,
Des andern vierzig Lasten, sie dünken ihn eig'ner Verlust;
Ein Derwisch, solche Schätze, die eig'nen Kamele, – das kränkt,
Und was bedarf der Schätze, wer nur an Allah denkt?
Mein Bruder, hör', mein Bruder! – so folgt er seiner Spur –
Nicht um den eig'nen Vorteil, ich denk' an deinen nur,
Du weißt nicht, welche Sorgen, und weißt nicht, welche Last
Du, Guter, an vierzig Kamelen dir aufgebürdet hast.
Noch kennst du nicht die Tücke, die in den Tieren wohnt,
O glaub' es mir, der Mühen von Jugend auf gewohnt,
Versuch' ich's wohl mit achtzig, dir wird's mit vierzig zu schwer,
Du führst vielleicht noch dreißig, doch vierzig nimmermehr.
Darauf der Derwisch: Ich glaube, daß recht du haben magst,
Schon dacht' ich bei mir selber, was du, mein Bruder, mir sagst.
Nimm, wie dein Herz begehret, von diesen Kamelen noch zehn,
Du sollst von deinem Bruder nicht unbefriedigt geh'n.
Abdallah dankt und scheidet und denkt in seiner Gier:
Und wenn ich zwanzig begehrte, der Thor, er gäbe sie mir.
Er kehrt zurück im Laufe, es muß versuchet sein,
Er ruft, ihn hört der Derwisch und harret gelassen sein.
Mein Bruder, hör', mein Bruder, o traue meinem Wort,
Du kommst, unkundig der Wartung, mit dreißig Kamelen nicht fort,
Die widerspenstigen Tiere sind störriger, denn du denkst,
Du machst es dir bequemer, wenn du mir zehn noch schenkst.
Darauf der Derwisch: Ich glaube, daß recht du haben magst,
Schon dacht' ich bei mir selber, was du, mein Bruder, mir sagst.
Nimm, wie dein Herz begehret, von diesen Kamelen noch zehn,
Du sollst von deinem Bruder nicht unbefriedigt geh'n.
Und wie so leicht gewähret, was kaum er sich gedacht,
Da ist in seinem Herzen erst recht die Gier erwacht;
Er hört nicht auf, er fordert, wohl ohne sich zu scheu'n,
Noch zehen von den Zwanzig und von den Zehen neun.
Das eine nur, das letzte, dem Derwisch übrig bleibt,
Noch dies ihm abzufordern des Herzens Gier ihn treibt;
Er wirft sich ihm zu Füßen, umfasset seine Knie:
Du wirst nicht Nein mir sagen, noch sagtest du Nein mir nie.
So nimm das Tier, mein Bruder, wonach dein Herz begehrt,
Es ist, daß trauernd du scheidest von deinem Bruder, nicht wert.
Sei fromm und weis' im Reichtum, und beuge vor Allah dein Haupt,
Der, wie er Schätze spendet, auch Schätze wieder raubt.
Abdallah dankt und scheidet und denkt in seinem Sinn:
Wie mochte der Thor verscherzen so leicht den reichen Gewinn?
Da fällt ihm ein das Büchschen: das ist das rechte Geschmeid,
Wie barg er's wohlgefällig in sein gefaltet Kleid!
Er kehrt zurück: Mein Bruder, mein Bruder! auf ein Wort,
Was nimmst du doch das Büchschen, das schlechte, mit dir noch fort?
Was soll dem frommen Derwisch der weltlich eitle Tand? –
So nimm es, spricht der Derwisch, und legt es in seine Hand.
Ein freudiges Erschrecken den Zitternden befällt,
Wie er auch noch das Büchschen, das rätselhafte, hält;
Er spricht kaum dankend weiter: So lehre mich nun auch,
Was hat denn diese Salbe für einen besondern Gebrauch?
Der Derwisch: Groß ist Allah, die Salbe wunderbar.
Bestreichst du dein linkes Auge damit, durchschauest du klar
Die Schätze, die schlummernden alle, die unter der Erde sind;
Bestreichst du dein rechtes Auge, so wirst du auf beiden blind.
Und selber zu versuchen die Tugend, die er kennt,
Der wunderbaren Salbe, Abdallah nun entbrennt:
Mein Bruder, hör', mein Bruder, du machst es besser traun!
Bestreiche mein Auge, das linke, und laß die Schätze mich schau'n.
Willfährig thut's der Derwisch, da schaut er unterwärts
Das Gold in Kammern und Adern, das gleißende, schimmernde Erz;
Demanten, Smaragden, Rubinen, Metall und Edelgestein,
Sie schlummern unten und leuchten mit seltsam lockendem Schein.
Er schaut's und starrt betroffen, ihn blendet des Goldes Glanz,
Es rieselt ihm kalt durch die Adern und Gier erfüllet ihn ganz.
Er denkt: würd' auch bestrichen mein rechtes Auge zugleich,
Vielleicht besäß' ich die Schätze und würd' unermeßlich reich.
Mein Bruder, hör', mein Bruder, zum letztenmal mich an,
Bestreiche mein rechtes Auge, wie du das linke gethan;
Noch diese meine Bitte, die letzte, gewähre du mir,
Dann scheiden unsere Wege und Allah sei mit dir.
Darauf der Derwisch: mein Bruder, nur Wahrheit sprach mein Mund,
Ich machte dir die Kräfte von deiner Salbe kund.
Ich will, nach allem Guten, das ich dir schon erwies,
Die strafende Hand nicht werden, die dich ins Elend stieß.
Nun hält er fest am Glauben und brennt vor Ungeduld,
Den Neid, die Schuld des Herzens, giebt er dem Derwisch schuld;
Daß dieser sich so weigert, das ist für ihn der Sporn,
Der Gier in seinem Herzen gesellet sich der Zorn.
Er spricht mit höhnischem Lachen: du hältst mich für ein Kind;
Was sehend auf einem Auge, macht nicht auf dem andern mich blind.
Bestreiche mein rechtes Auge, wie du das linke gethan,
Und wisse, daß, falls du mich reizest, Gewalt ich brauchen kann.
Und wie er noch der Drohung die That hinzugefügt,
Da hat der Derwisch endlich stillschweigend ihm genügt:
Er nimmt zur Hand die Salbe, sein rechtes Aug' er bestreicht –
Die Nacht ist angebrochen, die keinem Morgen weicht.
O Derwisch, arger Derwisch, du doch die Wahrheit sprachst,
Nun heile, kenntnisreicher, was selber du verbrachst. –
Ich habe nichts verbrochen, dir ward, was du gewollt,
Du stehst in Allah's Händen, der alle Schulden zollt.
Er fleht und schreit vergebens und wälzet sich im Staub,
Der Derwisch abgewendet bleibt seinen Klagen taub;
Der sammelt die achtzig Kamele und gen Balsora treibt,
Derweil Abdallah verzweifelnd am Quell der Wüste verbleibt.
Die nicht er schaut, die Sonne vollbringet ihren Lauf,
Sie ging am andern Morgen, am dritten wieder auf,
Noch lag er da verschmachtend; ein Kaufmann endlich kam,
Der nach Bagdad aus Mitleid den blinden Bettler nahm.


У родника в пустыне праздно лежит Абдалла...


У родника в пустыне праздно лежит Абдалла.
Пасутся его верблюды, неплохи его дела.
Он в Басре продал товары и этой удаче рад,
Теперь ему кажется легким путь обратный в Багдад.

В тот же самый оазис вкусить заповедную тишь
Идет, опираясь на посох, одинокий дервиш.
Вот они повстречались, сказали — Аллаху хвала! -
И сели друг против друга, нищий и Абдалла.

Легко потекла беседа меж ними о том, о сем,
О судьбе человека в мире, им обжитом,
Кто видел какие страны, чем память о них жива,
И наконец промолвил дервиш такие слова:

Недалеко отсюда, я место это найду,
Есть клад несметных сокровищ, тебя я туда приведу,
Мы можем твоих верблюдов, восемьдесят до одного.
Всех навьючить богатством, и там не убудет его.

От этой нежданной вести даже вскочил Абдалла,
Кровь зашумела в жилах, алчность его взяла:
Так покажи скорее, веди же меня, мой брат,
Знаю, ты бескорыстен, но мне пригодится клад!

Восемьдесят верблюдов навьючим до одного
Чудесным этим богатством, и там не убудет его.
И я даю обещанье — за эту услугу твою
Сильнейшего из верблюдов с поклажей тебе отдаю.

Ему дервиш на это: но было в мыслях моих —
Лучше, если разделим весь караван на двоих,
Тебе и сорок верблюдов окупятся тысячекрат,
Решай, ведь я тебе мог и не говорить про клад.

Добро, Абдалла ответил, не будем время тянуть,
Согласен на равную долю, давай отправляться в путь,
Сказал, а в сердце зависть готовила смуту уму,
Жаль, половина поклажи достанется не ему.

Они поднялись не медля, золото их зовет,
Купец погоняет верблюдов, дервиш караван ведет.
Уже показались горы, тропа в ущелье пошла,
Причудливо нагромождались над скалою скала.

Путь преградили камни, казалось, что никогда
Никто из простых смертных не проникал сюда.
Здесь караван верблюдов сам поделил Абдалла,
Чтоб каждая половина поклажи своей ждала.

Дервиш тем временем хворост в расселинах отыскал,
И у скалы отвесной скоро огонь запылал;
Потом с загадочной речью руки над дымом простер
И колдовские коренья бросил дервиш в костер.

Дым повалил клубами, стало темно кругом,
По земле и по небу вдруг прокатился гром,
Но вот расходится сумрак, снова день настает,
И в скале потаенный отворяется ход.

Ведет он в роскошные залы, таких Абдалла не видал,
Везде драгоценные камни и благородный металл,
Там золотые колонны вздымают алмазный свод,
Свет неземной струится из кристаллических сот.

Лежат золотые слитки у этих литых колонн,
Видом таких сокровищ был бы любой ослеплен,
И сверкают повсюду, куда проникает глаз,
Редкостные изумруды, жемчуг, сапфир, алмаз.

Глазам своим не веря, остолбенел Абдалла.
Но кровь зашумела в жилах, алчность его взяла,
Они приступают к делу, алмазы дервиш собирал,
Купец в исступленье видел только желтый металл.

Но скоро он понял ошибку и золото стал заменять
На драгоценные камни, но алчности не унять,
Он все бы вынес отсюда, когда бы хватило сил,
Так блеск безмерных сокровищ пленял его и слепил.

Навьючены все верблюды, сколько могут поднять,
Но странно, дервиш заходит в сокровищницу опять,
Все роскошные залы проходит он до конца
И вынимает шкатулку из большого ларца.

Среди богатых сокровищ откуда она взялась,
Простенькая шкатулка, в ней какая-то мазь,
Дервиш осмотрел находку, ликуя и трепеща.
И спрятал ее поглубже в грязные складки плаща.

Затем к огню они вышли, и так же, как в прежний раз,
Дервиш произнес заклинанье, и грохот скалы потряс,
Сокровищница закрылась, и каждый повел средь гор
Сорок своих верблюдов, как велел уговор.

Вначале двигались вместе, и вот прохладный родник,
Который их свел в пустыне, перед ними возник.
Пора настала прощаться, дервиш из уст Абдаллы
Выслушал благосклонно заслуженные хвалы.

Но только они расстались, как зависть сдавила грудь.
Обратно своих верблюдов решил Абдалла вернуть.
Зачем дервишу богатства, которым нет и цены,
Когда его устремленья к Аллаху идти должны?

Брат! — Абдалла воскликнул своему доброхоту вослед,—
Это даже не просьба, а скорее совет,
Ты хорошо ли подумал, сколько разных забот
Стадо глупых верблюдов в пути тебе принесет?

Не знаешь ты этих тварей, покажут они свой нрав.
Намучаешься с ними, увидишь, что я был прав.
Отдай мне десять верблюдов, еще пе поздно пока,
С тридцатью ты, пожалуй, сладишь, но только не с сорока.

Дервиш отвечал: я в этом согласен с тобой вполне,
Надеялся я, что сам ты предложишь услугу мне,
Бери же десять верблюдов, мне хватит и тридцати,
А ты без полного счастья от брата не должен уйти.

Взял Абдалла верблюдов и дальше думает так:
Когда попросил бы я двадцать, отдал бы и двадцать дурак.
Надо опять вернуться, попытка стоит того,
И он окликнул дервиша, и тот услышал его.

Брат мой, совету внемли, я не способен на ложь,
Ты, не имея сноровки, и с тридцатью не дойдешь,
Эти твари коварной, чем можешь ты ожидать,
Пожалуй, еще десяток лучше бы мне отдать.

Дервиш отвечал: я в этом согласен с тобой вполне,
Ведь от такой услуги мне станет легче вдвойне,
Бери еще десять верблюдов, мне хватит и двадцати,
А ты без полного счастья от брата не должен уйти.
 
Все идет, как по маслу, удаче рад Абдалла,
 Но он еще недоволен, алчность его взяла,
 И просит он позволенья в свой караван увести
 Из двадцати еще десять, и девять из десяти.
 
Итак, дервишу остался только один верблюд,
 Но Абдалле покоя страсти его не дают,
 Упал он к ногам дервиша, не ощущая стыда:
 Ты же мне не откажешь, не скажешь Нет никогда!
 
Бери, мой брат, верблюда, спокоен будь и богат,
 Тебя без полного счастья твой не отпустит брат,
 В пути береги добычу, тебя же храни Аллах,
 Который дает богатства и их обращает в прах.

Казалось, купец доволен, но нет покоя уму:
Что же дорвиш так просто добычу отдал ему?
И вспомнил вдруг о шкатулке, которую, трепеща,
Прятал дервиш поглубже в грязные складки плаща.

И снова он вопрошает: послушай меня, мой брат,
Что это ты шкатулке был без памяти рад?
Зачем святому дервишу пустяковая блажь?
Может быть, ты и шкатулку в руки мои отдашь?

Бери, дервиш отвечает, мне она ни к чему.
И в дрожащие, руки шкатулку вложил ему.
Купец, горя любопытством, возопил: Чародей!
Что делать с волшебной мазью, мне объясни скорей!

Дервиш ему отвечает: Аллах справедлив и щедр.
Левый свой глаз намажешь, узришь сокровища недр,
Золотоносные жилы, русла жемчужных рек.
Правый свой глаз намажешь, и ослепнешь навек.

Душа Абдаллы в смятенье, в сердце его пожар,
Он тут же изведать жаждет действие этих чар:
Мой брат, сослужи мне службу, я очень прошу сейчас,
Чтобы я чудо увидел, намажь мне мой левый глаз!

Просьбу дервиш исполнил, и Абдалла увидал
Блеск подземных сокровищ, скрытый в рудах металл,
Вспыхивали повсюду груды ярких камней,
И сиянье не меркло, а разгоралось сильней.

Богатством недр очарован, вне себя Абдалла,
Кровь зашумела в жилах, алчность его взяла.
А если волшебной мазью намазать и правый глаз,
Станет его добычей все, что он видел сейчас!

Брат мой, меня послушай, последнюю просьбу уважь!
Так же, как прежде левый, правый мне глаз намажь,
Не отказывай брату, дерзость эту прости,
И пусть затем разойдутся наши с тобой пути.

Дервиш ему отвечает: но я не желаю зла,
Я тайну волшебной мази открыл тебе, Абдалла,
Немало благих деяний у рук моих на счету,
Я не хотел бы ими ввергнуть тебя в нищету.

Глух Абдалла к рассудку, он у страсти в плену,
Он вменяет дервишу умысел злой в вину,
Мол, тот отвечает отказом, от зависти очерствев;
Так Абдалла распалялся, все больше впадая в гнев.

Доказывал он дервишу: любому дано понять,
То, что дарует зренье, не может его отнять,
Сделай мне с правым глазом, что с левым ты совершил;
Или тебя принудить не хватит, считаешь, сил?

Казалось, исполнить угрозу уже Абдалла готов.
Одно осталось дервишу — повиноваться без слов.
Намазал он мазью волшебной правый глаз Абдалле,
И тот очутился сразу в непроницаемой мгле.

О чародей, я верю, ты не способен на ложь,
Способ вернуть мне зренье ты непременно найдешь.
Ведь я не творил бесчестья, не делал зла и обид,
И моего несчастья Аллах тебе не простит.

Но руки его напрасно хватают пустую тьму,
Дервиш в дорогу собрался и не внимает ему,
Восемьдесят верблюдов он гонит перед собой,
Один Абдалла остался, беспомощный и слепой.

Звезды сменяли солнце, но он не видел светил,
У родника в пустыне лежал он уже без сил,
На третий день из Басры шел караван в Багдад,
Из милости был купцами нищий калека взят.



Info icon.png Данное произведение является собственностью своего правообладателя и представлено здесь исключительно в ознакомительных целях. Если правообладатель не согласен с публикацией, она будет удалена по первому требованию. / This work belongs to its legal owner and presented here for informational purposes only. If the owner does not agree with the publication, it will be removed upon request.