Елена, помнишь времена, Когда Никеи корабли
По морю, полному вина, Скитальца к берегам несли Его родной земли?
Твой светлый лик горел над ним, Сверкал над головою нимб,
Наяды голосом своим Влекли на царственный Олимп,
Влекли в величественный Рим.
Вон там, в лазурных небесах Недвижно замер образ твой,
Психея держит на руках Горящий факел золотой Земли святой
1973, Москва
42. К Луне (Из Перси Биши Шелли)
Не потому ль ты так бледна, Что над землёй вставать устала?
Блуждая в небесах одна, Ты улыбаться перестала
И, необъятный обойдя простор,
Остановить нигде не можешь взор…
3 августа 1973, Сухуми
1974
43. Шаман
Ты говорила, глядя на луну:
«Закрой её, а то я не усну».
Я подошёл к луне, как призрачный шаман,
И завернул её в туман. 1974, Москва
44. Эскалатор
Когда уносит эскалатор
Меня в зияющий провал,
Над головой беззубый кратер
Смыкает мерзостный оскал.
Во рту голодного титана
Носы газетных новостей,
Портфели, сумки, чемоданы
И стадо чёрное людей.
Он проглотил меня нещадный,
Неутомимый живоглат,
И только лампы освещают
Его зловонный пищевод. 21 февраля 1974, Москва
45. Перо и бумага
Перо и бумага —
Таинственна связь…
Слагается сага,
Строкою струясь,
Рождается слово,
Рождается стих,
И снова поэт
Над бумагой притих… 1974, Москва
46. На пыльной полке
На пыльной полке
Книжные полки
Глядят, как волки,
Обнажив клыки.
Беру с опаской
Следующий том —
В предсмертной пляске
Время гибнет в нём.
Дни, что бегут
беспечной вереницей
Замрут
На недочитанной странице. 26 сентября 1974, Москва
47. Акростих
Лунный лепет
Еле слышен
Ночью спрыгнул
Ангел с крыши.
Форма крыльев
Иррациональна.
Руки держит
Строго горизонтально,
Оттолкнулся (левая нога толчковая)
В небо тёмно-синее
Ангел бледно-лиловый. 26 сентября 1974, Москва
1975
48. Корабль
Плывёт корабль по реке,
А в нём матросы спят,
И капитан, и боцманы,
И лоцманы храпят,
А ветер воет в небесах,
А волны хлещут в борт —
Корабль, расправив паруса,
Плывёт себе вперёд.
Из всех философов едва ли
Знает кто-нибудь,
Куда причалит тот корабль,
Откуда держит путь. 19 января 1975, Москва
49. Кипарис
В Гурзуфе жив тот кипарис унылый,
Под коим стих бессмертный начертан:
«Погасло дневное светило,
На холмы синие вечерний пал туман…» —
А всё шумит послушное ветрило
И всё волнуется угрюмый океан! 27 августа 1975, Ялта
50. Импровизация
Зима. Ива, воя,
Зови имя мая,
Замри язва вия,
Царя пир — замри,
Яви взор из рая,
О, роза зари! 18 декабря 1975, Москва
1976
51. XX век
Двадцатый век —
Двадцатый opus Бога:
Безумный бег
Слепого козерога. 5 ноября 1976, Москва
52. Упырь
Во сне я видел несколько гиганских хомяков,
Они ползли по берегу, друг с другом говоря,
О други, удивление представьте вы моё,
Я речь услышал странную, осмысленную речь,
Неужто эти особи умней других зверей?
— О да, — ответил мне один, — не бойся, подойди!
Я подошёл и перед ним, как вкопанный застыл, —
Хомяк в улыбке обнажил ряды кривых зубов.
— Будь осторожен! — закричал какой-то человек, —
Назад, назад, скорей назад, перед тобой упырь!
Хотел я крикнуть, но не смог, в отчаянье немом
Я в подбородок упырю упёрся кулаком.
Вдруг образ Терегулова* мелькнул в его лице…
Взревел будильник, я вскочил, и кончился мой сон. 5 ноября 1976, Москва
Евгений Терегулов, композитор.
53. Сонеты Петрарки
Прекрасные ты написала песни
Про реку, соловья и про оленей
Косящий бег — про то, о чём Петрарка
И Мандельштам поведали стихами. 9 ноября 1976, Москва
54. Раздор
Раздор среди богинь посеяла Эрида
Во врмя свадьбы яблоко подбросив —
«Прекраснейшей» оно предназначалось.
Богини смертному судьбу свою вручили —
Парис им оказался, сын Приама… 1976, Москва
55. Буриме
Однажды рано утром Шуть*
Пошёл к метро и выпил пиво,
И всем сказал, что Млечный Путь
Повёрнут в небе как-то криво,
Сказал кому-то: «Ах ты, пьянь,
Ты вместо чая хлещешь водку,
На Млечный Путь скорее глянь,
Забью тебе печеньем глотку!»
А у пивной хмельная вонь,
А на носах густая синь.
Парнишка, ты Шутя не тронь
И руки из карманов вынь. 1976, Москва
Владислав Шуть, композитор.
1979
56. Рак
Рак
Вперил зрак
В дремучий мрак,
И увидал во мраке,
Как
Сто зевак
На Зодиак
Свои вперяют зраки
«Итак, —
Сказал довольно Рак, —
Смотрите, это Зодиак,
И в Зодиаке
Главный знак,
Конечно, я,
Конечно, Рак,
А если скажут вам не так,
То это просто враки!»
Рак
Снова вперил зрак
Во мрак,
И увидал во мраке,
Как
Сто бродяг
Идут в кабак,
Где пиво есть и раки.
«Как так! —
Воскликнул грозно Рак, —
Какой тут, к чёрту, Зодиак!» 29 июня 1979, Сухуми
1980
57. Безумная песня (Из Уильяма Блейка)
Вьюги веяли и выли
И пронизывали вечер;
Сны, наверное, забыли
Прилететь ко мне на встречу,
Но увы, рассвет не мешкал
Показать своё обличье,
И щемящая усмешка
Уснащала щебет птичий.
Песня, полная печали,
Понеслась к небесной цели,
И метели закричали,
Закружились, полетели,
И привиделось в бреду мне,
Как по мостовой небесной
Вслед за песнею безумной
Кто-то промелькнул — не бес ли?
На вершину горной кручи
Я вскачу за ним проворно
И вперёд на зыбкой туче
Полечу за ночью чёрной.
Отвернувшись от востока,
Я кричу во мрак кромешный:
О безумье, как жестоко
Ты разишь мой разум грешный! 2 февраля 1980, Москва
58. Сон
Мне снился сон:
Сначало было всё
Точь-в-точь, как в жизни —
Сытая толпа
Спешила переполнить животы
Питьём и пищей;
Мы ушли оттуда.
По пыльному широкому шоссе
Катил горой троллейбус.
«Поспешим!» — сказала Лена
И в одно мгновенье
Перебежала шумную дорогу
И вдверь вошла.
Я кинулся за ней,
Но ноги не послушались меня —
Они скрестились,
И одна нога
Другой мешала двигаться;
Напрасно
Я их разнять старался.
Неуклюже
Я прыгал
И размахивал руками;
Шарахались машины от меня,
Как от чумного;
Я увидел Лену
В окне троллейбуса —
Она уже помочь мне не могла.
Я закричал:
«Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ!
У МЕНЯ СКРЕСТИЛИСЬ НОГИ!» —
И прыгал,
Прыгал снова.
Троллейбус всё стоял,
Шофёр в помятой кепке
С недоумением разглядывал меня,
Затем он закурил,
И вдруг,
С презреньем сплюнув,
Отвернулся. 16 декабря 1980, Москва
Был друг, как друг,
Был круг, как круг,
И вдруг — овраг
И мрак вокруг,
И вдруг — острог,
И вдруг — барак.
Постиг я вдруг,
Что друг мой — враг!
18 февраля 1981, Москва
63. Козерог
Итак, ты, Вася, Козерог,
Типичный Козерог —
Во-первых, Вася, ты игрок,
И во-вторых игрок.
Ведёт тебя твой острый рог —
Твой неотвязный Рок
Туда, где льёт рекою грог
И жарится пирог.
Ты будешь, славный Козерог,
Наращивать жирок,
Пока жестоких дней курок
Не оборвёт твой срок.
18 февраля 1981, Москва
64. К Музам
Клио, ты у нас не в моде,
Ты, Эвтерпа, не в ходу,
Каллиопа — эта, вроде,
Нам годится, но беду
Ты приносишь нам, Эрато,
Только Терпсихоре рада
Наша шумная толпа —
Пусть выделывают «па»,
Спотыкаясть и хромая,
Талия и Мельпомена —
Вам давно заткнули рот,
И царит на нашей сцене
Полигимния немая
И Урания-урод
Вон Рим, смотри – с высокой башни
Я вижу храмов купола,
И гулко бьют колокола,
Вернуть стараясь день вчерашний,
Но в завтра смотрит гордый Рим.
С лица сорвав столетий грим!
– Всё суета, – сказал Екклесиаст, –
Что пользы человеку от трудов?
Проходит род, – другой приходит вновь,
Восходит солнце, чтоб взойти опять.
Несутся ветры в дальние края,
Чтоб возвратиться на круги своя,
Река впадает в море, но вода
Не переполнит море никогда.
Любая вещь в труде – и человек
Всего не перескажет и вовек,
И не насытит зренья своего,
И не наполнит слуха своего,
Что было, то и будет, и под солнцем
Ты нового не сыщешь ничего,
А всё, что было – будет позабыто. –
Так говорил седой Екклксиаст,
Цаь над Израилем, сын царя Давида.
Решил Екклесиаст на склоне лет
Дела людей испытывать умом
И очень скоро убедился в том,
Что всё на свете – суета сует.
– Всё в мире суета, томленье духа! –
Твердил он людям горестно и глухо. –
Кривой не может сделаться прямым,
Не счесть того, что превратилось в дым.
Я много жил, я многого достиг,
Я много видел, многое постиг,
Хотел познать я мудрость и безумье,
И понял, что я суетный старик.
Одна лишь скорбь бывает от науки –
Чем больше мудрости, тем больше муки.
7 июня 1981, Москва
71. Нас манит мистика стиха...
...нас манит мистика стиха,
хоть смысл его не очень внятен,
но разве нам всегда понятен
тот мир, что окружает нас
? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ?
сан теажурко отч, рим тот
нетяноп адгесв ман евзар он,
,нетянв ьнечо ен оге лсымс ьтох,
,ахитс акитсим тинам сан...
12 июня 1981, Москва
72. Воронёнок
На закате в гуще кроны
Громко каркали вороны.
Я заметил удивлённо:
«Что за странный тарарам!»
Вдруг какой-то дьяволёнок,
Как испуганный цыплёнок –
Нет, скорее воронёнок
Подскочил к моим ногам.
Я сказал: «Мне жаль Вас, птичка,
Птичка, птичка-невеличка.
Что за глупая привычка
Птичкам падать из гнезда?
Очень скоро из окошка
На прогулку выйдет кошка,
И тебя – такую ктогку
Может слопать без труда».
Он сказал: «Беда! Беда!»
Взял я бедное созданье
И понёс в большое зданье,
Накормил его колбаской,
Напоил его водой.
«Скоро, скоро воронёнок,
К маме полетишь домой!»
24 июня 1981, Москва
73. Комар
Зудел комар и не давал покою,
Его я хлопнул твёрдою рукою.
Вот так, наверно, и моё зуденье
Испытывает чьё-нибудь терпенье.
26 июня 1981, Москва
74. Музыка сфер
Земная музыка — подобие небесной,
В гармонии небес — гармония земли.
Вселенная — орган, я слышу, как вдали
Растёт могучий хор регистров полновесных.
Играй, не умолкай, великий органист,
Пускай звенит твоя чудесная капелла,
Я слушаю тебя, и знаками несмело
Ложится музыка на партитурный лист.
28 июня 1981, Москва
75. Новая жизнь
И ласковых, и нежных
Прошло немало лет,
Я жизнь отбросил прежнюю,
как рваный сандалет —
Зачем же неустанно
К ней возвращаться снова,
Когда навстречу старому
Приходит Vita Nova!
30 июня 1981, Москва
76. Мой мир
Я создал мир, как Саваоф,
Из пены звуков, глины слов,
Потоков красок, линий —
Зелёных, красных, синих.
Я в нём живу, как Саваоф,
Среди вселенных и веков,
Старею понемногу —
Во всём подобный Богу.
17 июля 1981, Сортавала
77. Цветы
Елена! вот тебе цветы —
Два колокольчика, ромашка.
Я их собрал недалеко
От нашей дачи. Поначалу
Я долго по тропинке шёл,
Искал цветы, но ничего
Не видел, чтобы можно было
Тебе преподнести. Но тут
На кочке меж густой травы
Блеснуло маленькое солнце.
Его сорвал я осторожно
И лепестки пересчитал —
Их оказалось девятнадцать;
Я поглядел по сторонам,
Но ничего не привлекло
Вниманья моего, лишь два
Лиловых зонтика на стебле
Надломленном, и я подумал:
Нет ничего прекрасней в мире,
Чем эти три простых цветка.
19 августа 1981, Сортавала
78. Пролог
(Автобиографическая поэма)
I. Начало
Когда умрёт живое на земле,
И превратится мёртвая планета
В космическую пыль,
Когда погаснет солнце,
И на месте
Пылающих галактик
Появятся мириады чёрных дыр, —
Тогда от музыки моей,
Стихов, рисунков
Останется один печальный пшик.
Я это сознаю,
И тем не менее,
Какое-то бурление внутри
Меня торопит взять клочок бумаги
И заточить острее карандаш.
Как я попал в конец XX столетья
Мне неизвестно — такова судьба,
Но времени иного
Мне не дано...
Я появился в месяц скорпиона
2-го ноября в году крысином —
1948-ом.
Я не запомнил родины своей —
Трёхмесячным я вывезен из Минска
В глубокую Сибирь — Улан-Удэ.
В отце своём я видел Радамеса,
Каварадоси, Германа, Хозе,
Дубровского, Паяца, Пинкертона,
И вместе с мамой радовался очень,
Когда ему театр рукоплескал.
Я помню губы матери моей
И ласковой руки прикосновенье —
Я помню этот вечный ритуал,
Когда, свернувшись в тёпленький калачик
Я отходил ко сну.
Мой младший брат,
Ты помнишь наши игры:
Плывущие по полу корабли,
Железная дорога из дощечек
В саду чимкентской бабушки,
Ракеты из старых гильз,
Завёрнутых в фольгу.
Мы вместе помним наши переезды:
Улан-Удэ, Москва, Саратов, Фрунзе —
Скитания по серым городам
В пыхтящих закоптелых поездах.
Тебя хотели сделать музыкантом,
А получился архитектор.
Я долго предоставлен был себе,
Сменил немало увлечений
И мучился —
Что выйдет из меня,
Географ, астроном, поэт, художник,
Конструктор, археолог, музыкант?
Однажды я сидел за пианино
И подбирал мелодию.
Вдруг, кто-то в дверь вошёл.
Я обернулся:
«Мама, посмотри, я пьесу сочинил!»
«Быть может, — сказала мама, —
Ты станешь композитором?»
Я часто вспоминаю этот миг,
Хотя тогда и не придал значенья
Её словам.
Несутся годы и десятилетья,
И ускользает время из под рук,
Его не остановишь, не поймаешь,
Вот миг! он был — его уж нет давно...
II. Родословная
Когда-то в 19-ом столетье
В Чернигове у Гриши Рапопорта
Родился сын Исаак — он стал владельцем
Табачной лавки. Вот на старом фото
Его апартаменты: на стенах
Изделия восточного умельца —
Резные горельефы, на полу
Ковёр турецкий. Патриарх на стуле
С достоинством сидит, расставив ноги,
На стол ажурный локоть положив,
В грудь уперев широкой бородой,
Поджав губу. Жена его Полина
Присела в кресло мягкое и руки
Сложила на коленях. Сыновья
Стоят за ними: старший сын Григорий
В отца — недаром стал он фабрикантом;
Ефим похож на мать, и взгляд живой
Он устремил на нас — своих потомков.
Он в Юрьеве учился; получив
Диплом ветеринарного врача,
Отправился в Фатеж лечить собак
И кошек у помещиц. На досуге
Он ставил пьесы в самодеятельном театре
И выступал — он выходил со скрипкой
И ухитрялся всех развеселить,
Так ничего на ней и не сыграв.
Женился он на дочери Ефрема
И Сары Фрейдин. Был Ефрем юристом
И, кроме Фанни — дочери, имел
Авраама — сына. Сын, отца ограбив,
На корабле в Америку сбежал
И канул в Лету.
А Ефим и Фанни
Родили Веру, Сёму, Леонида
И младшего Илью — от них потомство
Обширное пошло по всей Руси
(Живут они в Воронеже, Ростове,
Каменск-Уральске, Фрунзе и Москве,
Десятки, сотни — всех не перечесть).
Другой мой прадед — диакон Пётр Смирнов
С женой Анастасией произвёл
Двух отпрысков на свет. Сын Леонид
Юристом стал, сын Александр — врачом.
На Вере Рапопорт женился Саша
И вскоре стал отцом двух дочерей —
Двойняшек: Жени — матери моей
И Кати. Непонятно почему
Тут Саша запил. Бабушка моя,
Недолго думая, дала ему отставку.
Он умер в 19-ом году
В бреду тифозном или алкогольном
Из поезда свалившись на ходу.
Андрей Алёшин — третий прадед мой,
Сын Алексея-пьяницы — зачем-то
Сменил свою фамилию на Сенькин,
И правил фабрикой, а после в Туме
Сам фабрику открыл. С женой Ириной
Родил он Лену, Машу, Фиму, Гришу
и младшего Алёшу.
Дед Трофим
Служил в войсках — сначала у царя,
Потом у белых, но в конце-концов
Переметнулся к красным в Губпродком.
При НЭПе он открыл свою пекарню
В деревне Ивкино, потом в Москве
Бухгалтером служил, потом поехал
Тридцатитысячником в Туркестан,
В Чимкенте продуктовым был снабженцем,
А там и пенсия, московская квартирка,
Болезни и заслуженный покой.
Четвёртый прадед Яков жил в Москве
В деревне Гришино — верстах семи-восьми
От Ивкино, где Клава, дочь его,
в законном браке родила с Трофимом
Троих детишек: Колю,Сашу, Олю.
Отец мой долго в люди выбивался:
Четыре класса так и не закончив,
Работал слесарем, бухгалтером, пел в хоре,
Раскрашивал портреты и мечтал
Стать оперным певцом. Жена его
Мария родила тогда ребёнка
И не хотела следовать за ним
В Новосибирск. Отец один поехал,
Мечта сбылась — он оперный артист.
Он с мамой познакомился тогда,
Тогда же с нею навсегда простился,
Забрал жену и переехал в Пензу,
Но — снова ссора, и жена с ребёнком
Спешит в Москву. Тут брошенный отец
Своей знакомой шлёт письмо:
«С женой всё кончено,
Скорее приезжай!»
Вот так и появился я на свет —
Случайный лист в сращении ветвей
На древе человеческого бора —
Ещё одно свидетельство отбора
Слепой Фортуны. Времени Борей
Его засушит завтра иль сорвёт,
И след его поглотит бесконечность,
За ним и человечество уйдёт,
Куда? Ты существуешь ли,
О Вечность?
III. Первые воспоминания
Я вспоминаю детство, самолёт,
За окнами несутся, точно скалы
Обрывки серых туч.
А вот река.
Какой-то дядя в лодке
Меня берёт и поднимает высоко.
Я помню страх —
Наверно, первый в жизни.
А вот театр,
На освещённой сцене
Мой папа в мятой шляпе, сапогах
Подходит к женщине в широком платье,
Кричит: «Умри!» и бъёт её ножом,
И хлещет кровь, и падает она,
И я в испуге спрашиваю маму:
«Зачем зарезал папа эту тётю?»
Вот дом.
У нашей няни есть альбом.
В альбоме есть красивые картинки:
Там слово «Геркулес», а тут «Кисель»,
А здесь страничка загнута, и череп
С костями нарисован, и стихи:
«Кто страничку отогнёт,
Заболеет и помрёт!»
«О если б я был избран, —
Ору я во всю глотку, —
И мой вещий сон сбылся бы,
Храбрые полки египтян
Я в бой повёл бы!» —
Дома никого из взрослых,
И только Юра слушает меня. —
«И вот победа!
Рукоплещет Мемфис в восторге!
К тебе, моя Аида, вернусь...»
Но входит папа.
Мне ужасно стыдно,
Тихонько убираю свой колпак
И спрятаться готов, но папа, к счастью,
Меня не замечает.
Снова театр.
Чёрт, страшный чёрт с рогами и хвостом
Со сцены сходит и садится рядом.
Сквозь грим я дядю Диму узнаю
И понимаю — чёрт не настоящий,
Но хвост!..
«Дядя Дима, а хвост у вас настоящий?» —
«Настоящий!» — хохочет чёрт,
Хватает хвост и вертит
Им в воздухе.
А за окном вагона
Тайга и телеграфные столбы.
Я спрашиваю: «Мама, а зачем
Здесь кнопочка?», — и мама говорит:
«Нажми её, и поезд наш пойдёт
Чуть-чуть быстрее».
Я на кнопку жму
И, в самом деле, вижу, что деревья
Проносятся быстрее за окном.
IV. Саратов 1955
Саратов. Длинный мост. Широкая река.
У берега корабль — огромный, чёрный,
Звенит трамвай по светлой мостовой,
И белый змей над деревянным домом
Висит в голубоватом полукруге,
Слегка покачиваясь на ветру.
А на губах
Лиловой корочки холодноватость,
И сдобность булочек с изюминками глаз,
И сладость тающих горошин
Оранжевых, зелёных, голубых,
И приторность хрустальных петушков.
Как хорошо под жёлтым абажуром
Сидеть у пианино и смотреть
На пальцев бег, на приседанья клавиш,
На чёрные таинственные знаки —
Как стаи ласточек на проводах
За окнами вагона — и ловить
Танцующих созвучий вереницу.
А есть ещё чудесная игра:
Сначала ты из комнаты выходишь
И ждёшь, пока какой-нибудь предмет
Не спрячут, а потом тебя зовут:
«Входи!» — и ты под звуки фортепьяно
Влетаешь в комнату и ищешь там и тут —
Чем ближе ты, — тем громче будут звуки,
Чем дальше, — тем они слабей и реже.
Вот, наступив на правую педаль,
Я лишь слегка касаюсь чёрных, белых
блестящих клавиш и, закрыв глаза,
Я словно вижу, как передо мной
Большие звёзды вспыхивают
И дрожат...
Но вот уже гремит
Весёлого оркестра разнобой,
И в бархатное зарево арены
Выкатывают пушку, входит клоун,
В руке трещётку держит и вопит:
«Реакция!» Вдруг, раздаётся взрыв,
И к куполу взлетает чёрный ящик,
Разламываясь на лету, и из него
Вываливается старик в цилиндре
И полосатых брюках. Все смеются.
И льёт на улицы гудящая толпа,
И нас несёт по тесным тротуарам
В зелёный парк, где ярмарка шумит,
Где куклы кувыркаются над ширмой,
Где человек — с огромным барабаном
На животе, с тарелкой и гармошкой
В руках, и дудочкой во рту — трещит,
Стучит, пищит, играет и поёт.
Но вдруг, нас оглушает залп, и в небо
Взлетают разноцветные огни,
И где-то высоко, на миг повиснув,
И описав широкий полукруг,
Летит к земле. Одна ракета с шипом
Упала где-то рядом, — чей то вскрик —
И женщина торопится прикрыть
Прожжённую дыру в чулке.
Темнеет.
Пора в постель, и тёплые ладони
Ведут усталых сонных малышей
По улицам, туда, где длинный мост,
Широкая река, и где стоит
У берега корабль огромный, чёрный.
Звенит трамвай по тёмной мостовой.
V. Фрунзе
И снова поезд. Снова дальний путь.
Мы жмём на кнопочки, прислушиваясь к стуку
Колёс и смотрим в мутное стекло.
А там, за телеграфными столбами,
Мелькают речки, мостики, деревья,
Долины, горы, превращаясь в степи,
Потом пустыни, где среди песков
Увидишь одинокого верблюда
Или сухой гонимый ветром куст.
Невзрачный домик в тесном переулке,
Хозяйский двор, скрипучая калитка,
Две девочки-соседки: Люда, Элла,
Сосед Серёжа, у него в гостях
Мы поглощаем пироги с капустой,
Пельмени с уксусом, играем в шашки
И смотрим диафильмы на стене.
Но вот приходит странная болезнь,
Всё тело в красных точках — скарлатина!
И нас везут куда-то далеко,
Засовывают в серые пижамы,
Кладут в постель на месяц или два,
И я со скуки б умер, если б кто-то
Меня не научил, как из бумаги
Сложить кораблик или самолёт,
Который может мёртвую петлю
Проделывать под самым потолком
И опускаться на кровать соседа.
Прошла зима. Весенний тёплый день.
Мы во дворе разыгрываем пьесу:
Я — Муравей, а Элла — Стрекоза.
Я позабыл слова и прерываю
Спектакль:
«Давайте, всё начнём сначала!»
«А наша школа, хоть и небольшая,
Зато хорошая, и очень близко», —
Мне Люда Стёжка говорит...
«А наша школа, —
Перебивает Элла Гольдман, —
В самом центре,
И в кранах есть горячая вода,
Ты б лучше в нашу школу поступил!»
Я в школу поступил не в сентябре,
Гораздо раньше — кажется, в апреле.
Мы с мамой шли по улице и вдруг
Она спросила: «Дима, хочешь в школу? »
«Хочу!» — я, не задумавшись, ответил.
И вот, мы входим в серый двухэтажный
У площади правительственной дом,
Идём по коридору...
VI.
Когда, копаясь в памяти своей,
Перебирая всё, что там осталось
От прошлого, пытаясь оживить
Картины детства, кажется мне часто,
Что это было не со мной, – с другим,
Как будто я смотрел давным-давно
Бессвязный фильм, и всё почти забылось,
И только иногда перед глазами
Всплывают кадры, и когда при этом
Я ощущаю запах или привкус,
Иль слышу призвук тех далёких дней,
То в этот миг какой-то сладкий ком
Подкатывает к горлу, и приятней,
Наверно, не бывает ничего.
19 сентября 1981, Москва
79. Письма к Луцилию
(Из Сенеки)
I. О времени
Отвоюй для себя самого,
Береги своё время, копи,
Чтоб его у тебя не украли,
Чтобы зря не пропало оно.
Время силой у нас отбирают,
Похищают его, и впустую
Утекает нередко оно —
Нет позорнее этой потери.
Посмотри — жизни большую часть
Тратим мы на пустые дела,
Тратим мы на пустое безделье,
Не на то, что хотелось бы нам.
II. Ещё раз о времени
Знаешь ли такого,
Кто ценил бы время?
Знаешь ли такого,
Кто бы цену дня
Знал и понимал,
Что приходит смерть
Вместе с каждым часом.
Смерть свою мы видим
Только впереди;
Ту, что позади
Мы не замечаем,
Но не забывай –
Всё, что за плечами,
Это тоже смерть.
Так и поступай:
Не теряй ни часу,
Каждый день старайся
Удержать в руках,
А захочешь дело
Отложить на завтра,
Так упустишь день,
А за ним — и жизнь.
III. И ещё раз о времени
У нас, Луцилий, всё чужое —
Одно лишь время подарила
Нам во владение природа.
Оно течёт и ускользает,
Но и его любой, кто хочет
У нас похитить норовит.
Как смертный глуп — за всё пустое
И возместимое он платит,
Но не считает должником,
Когда ему уделят время,
Которое вернуть не сможет
И тот, кто знает благодарность.
IV. Письмо
— Что пишешь, Луций?
— Я пишу письмо.
— Кому?
— Да, другу Сенеке пишу.
— Ты что, рехнулся? Сенека – ты сам!
— Конечно я! Я друг себе — не враг.
V. Стильпон
— Эй, Стильпон, — кричит Деметрий, —
Каково тебе сейчас?
Сжёг я твой родимый город,
Искромсал твоих детей,
И жена твоя убита —
Всё, Стильпон, ты потерял!
— Что кичишься по-пустому?
Ты не победил меня!
Ничего я не утратил —
Всё моё ношу с собой! —
Отвечал ему философ,
Отвернулся и пошёл.
VI. О смерти
Давно я понял, что такое смерть,
Гораздо раньше, чем на свет явился,
Ведь смерть — небытие, я до рожденья
Его познал, а после будет то же,
Что было до меня. Смерть не страшна,
В ней нет мучений — разве перед жизнью
Ты муки испытал? И разве хуже
Погашенной светильне, чем другой,
Которую ещё не зажигали?
Нас тоже зажигают, как светильни,
И гасят, и пока огонь горит,
Мы много чувствуем, а до того
И после — лишь покой и безмятежность.
Вот наше заблуждение, Луцилий,
Мы думаем — смерть наша впереди,
Не понимая, что ещё до жизни
Мы испытали смерть. Не всё ль равно
Не появиться или прекратиться?
И тут, и там итог — небытие.
VII. Небытие
Мы в жизь приходим из небытия,
В небытие уходим после жизни.
VIII. Старость
Я стар и должен вынести решенье:
Дождаться смерти, или пренебречь
Последними годами и приблизить
Конец своей рукой. Пока мой разум
Не пострадал, и чувства сохранились,
Душа и тело не лишились сил,
Я не покину старости, но если
Мой ум иссякнет, чувства отомрут,
То духу моему не хватит силы
Отбросить прочь трухлявое строенье.
Я не боюсь болезни, но когда
Пойму, что боль моя неизлечима,
Что мне придётся до конца терпеть
Ужасную, мучительную боль,
Я не от боли к смерти побегу —
Так может кончить жизнь и малодушный.
Из жизни я уйду из-за того,
Что эта боль мне делать не позволит
То, для чего я в этот мир пришёл.
IX. Ты запрещаешь мне?
Ты запрещаешь наблюдать природу?
Доискиваться в чём вещей начало?
Познать кто их слепил? Кто расчленил
Материи коснеющей громаду?
Собрал разрозненное? Разделил
Всё перемешанное? Кто придал
Бесформенной вселенной строгий облик?
Кто создал этот мир? И где причина
Закона и порядка во вселенной?
Ты запрещаешь мне? И никогда
Мне не узнать откуда я пришёл?
Однажды этот мир я должен видеть,
Иль предстоит родиться много раз?
Куда потом отправлюсь я отсюда?
Что душу ждёт, когда от рабства плоти
Избавлюсь я?
Ты запрещаешь мне?
Ты не даёшь мне причаститься к небу?
Ты не даёшь мне голову поднять?
X. Мудрец
Дарами щедрыми Фортуна
Нас одаряет. Мы трепещем
И ждём, когда с небес на нас
Падут спасенье от невзгод,
Выздоровленье от болезней,
Блаженство, радость, мир, любовь,
Богатство, почести и слава.
Мы разрываемся на части,
Спешим, толкаемся, пыхтим,
И, растопырив две руки, —
Как жаль, что их не пять, не десять, —
Хватаем всё, что попадётся,
И держим крепко, чтоб никто
Не смог отнять у нас добычу.
Но только ты, мудрец, один
Презрел роскошную подачку
И, ничего не прихватив,
Один из свалки безобразной
Спешишь уйти. Ты уступил
Другим их призрачное счастье.
В тебе самом — твоё богатство,
ты не нуждаешься в ином.
XI. Добродетели и пороки
Проголодалось мужество,
Продрогла рассудительность,
От жажды милосердие
Завыло, как в аду,
А зависть треугольная
И жадность тупорылая
С шарообразной глупостью
Играют в чехарду.
XII. Запомни
Запомни, мой Луцилий, непременно:
Ничтожно наслажденье и презренно;
Случайной добродетель не бывает;
Быстрее ветра слава ускользает;
Богатство беды новые приносит;
Не беден тот, кто ничего не просит;
Нет в смерти зла — она людей равняет;
Лишь глупость суеверия рождает.
Ты будешь мудрым, дав себе зарок
Лечить, а не оправдывать порок.
Август — 20 сентября 1981, Сортавала — Москва
80. Гнев
(Из Гомера)
Царь аргивян Агамемнон напал на священные Фивы,
Город разграбил, добычу свойском своим поделил.
Дева досталась царю — дочь священника Хриса;
Выкуп старец принёс, пленницу просит вернуть.
Не соглашается царь, в гневе жреца прогоняет;
Тот к Аполлону спешит: «Феб, накажи аргивян!»
В ярости язву и мор Аполлон насылает на греков,
Калхас-оракул вещает всем о причине беды.
Видит Атрид, что придётся с милой добычей расстаться,
Требует, чтобы ему равноценную дали взамен,
Дразнит его Ахиллес, называет бесстыжим, корыстным,
Царь обещает Ахиллу награду его отобрать,
Рассвирепел Пелейон, схватился за меч, но Афина
Мигом слетает с небес, чтоб ярость его укротить.
22 сентября 1981, Москва
81. Рига
В Риге холодно. В номере-кубике
Неуютная тянется ночь —
Проводили такую точь-в-точь
Мы в «Адольфа» белезненном кубрике.
Не болей, моя милая дочь,
Завернись в эту красную тунику,
Пусть минуты, как тёртые тугрики,
Незаметно уносятся прочь.
8 октября 1981, Рига
82. Misterioso
Какие там цветут цветы
В саду за белою оградой
Никто не знает — только ты
Преодолела ту преграду,
Вошла в неведомый нам сад,
Сорвала вечности мимозу
И принесла её назад
В таинственном Misterioso.
13 октября 1981, Москва
83. Tristia
Из недр алеющих виол
Несутся вздохи Персефоны,
Затем таинственные звоны
Сменяются гуденьем пчёл —
По лестнице челесты вниз
К раскатам сумрачным там-тама —
Так снова строки Мандельштама
С твоей мелодией сплелись.
16 октября 1981, Москва
84. Мнемозина
Это что за образина,
Ведьма, леший, домовой? —
Это бабка Мнемозина
Наклонилась надо мной;
Безобразная старуха
Навалилась мне на грудь
И горланит прямо в ухо:
«Вспомни, вспомни что-нибудь!»
1 ноября 1981, Москва
1982
85. Бабушка
Она жила на свете целый век,
Шла по земле решительно и твёрдо,
Но век прошёл — замысловатый бег
Окончен, как решение кроссворда;
Явилась Смерть и протянула руку,
И встретилась с морщинистой рукой:
— Пришёл твой срок, теперь иди за мной,
Туда, где нет ни суеты, ни скуки,
К безжизненным моим материкам,
Туда, где дни не следуют за днями,
Где годы не смыкаются с годами,
Где каждый миг равняется векам.
— Был человек, и — нет! — сказала мама,
И слёзы покатились по щекам.
но, как в беспокойном сне,
Снова где-то прогремело,
Снова небо потемнело,
И опять посыпал снег.
Так и жизнь моя чудная –
Как птенец в начале мая
В ликовании пустом
Скачет, мечется, порхает,
Песнь за песнею слагает,
Или жмётся под кустом.
16 мая 1982, Руза
87. Марк Аврелий к самому себе
В деда я не гневлив, имею хороший характер,
Мужественен, не хвастлив — это подарок отца,
Щедр и благочестив, воздержан от скверных поступков,
Не совершаю дурного даже в мыслях моих,
Роскоши или богатств в доме моём не отыщешь,
Прост я в жизни своей — так завещала мне мать,
В школу я не ходил — так научил меня прадед,
Лучших учитилей я приглашал к себе в дом
И убедился, что стоит денег на это потраить.
Зрелища, скачки, турниры не привлекают меня;
Как и наставник мой, неприхотлив и вынослив,
Несуетлив и в делах самостоятелен я;
Быть глухим к клевете я от него научился,
От Диагнета воспринял я елюбовь к пустякам,
К россказням о заклятьях и об изгнании бесов,
К перепелиным боям и прочим подобным вещам;
С лёгкостью я выношу откровенное честное слово,
Слушать люблю мудрецов и диалоги пишу.
3 августа 1982, Сухуми
88. Стихи и музыка
Стихи и музыка — священный ритуал,
Мы с Богом говорим на языке созвучий;
И ласковый напев, и слова ритм могучий
Уже не раз небесной кручи достигал.
Услышишь ли, Отец, мой жертвенный хорал,
Оценищь ли полёт мелодии певучей,
Или на полпути, застряв в коварной туче,
Он рухнет с грохотом в зияющий провал.
25 августа 1982, Сортавала
89. Другой сад
Там растут инфракрасные розы
Под фотоном пылающих сфер,
И поют о разлуке стрекозы,
Ультразвуком заполнив вольер;
Там проносятся стайки нейтрино
Неуёмные, как балерины,
И по вязи извилистых троп
Обречённый ползёт изотоп;
Там таинственным шорохом полны
Плещут ультракороткие волны,
И неясно мерцают в ночи
Альфа-, бета-, и гамма-лучи;
Там стекают слезинки корпускул
Из расщелин бездонных глазниц,
И дрожат от распада частиц
Синусоиды розовых мускул;
Там тревоги и радости мира
Протекают сквозь чёрные дыры,
Сквозь пространства искривленный рот,
Проникают в голодный живот
И кишки безобразного змия
С мрачным именем Энтропия,
Исчезая в густой круговерти
На пороге космической смерти.
5 октября 1982, Москва
90. Жил Сёма меж нами...
Жил Сёма меж нами,
Грыз хлебную корку —
Теперь он жуёт
Апельсмы в Нью-Йорке,
Жил Толя меж нами,
Он тоже не рыжий —
Теперь Анатоль
Проживает в Париже,
Жил Лёва меж нами,
Но жизнь-карусель
Зачем-то его
Запихнула в Брюссель,
Жил Витя меж нами —
Теперь он в Панаме...
26 октября 1982, Горький
1983
91. Леонардо о ничто
То, что было, — ничто, потому что оно уже было.
То, что будет, — ничто, потому что оно ещё будет.
Существует лишь то, что случается в это мгновенье,
Но мгновение это — такая безмерная малость,
Что никто не сумеет его от НИЧТО отличить.
25 июля 1983, Москва
92. Аутогенная тренировка
(сидя у телевизора)
Закрыты ставни век,
Я говорю бесстрастно:
— Я сильный человек,
Мне многое подвластно,
От мира улетел я
В совиное дупло,
Окутывает тело
Приятное тепло,
Расслабленные пальцы нох,
Расслабленные ральцы рук,
Я делаю глубокий вздох,
Я слышу сердца лёгкий стук,
Я в этот мир вернусь сейчас
Совсем другим, смотри, смотри,
Считаю раз, считаю два-с
И, наконец, считаю...
27 июля, 1983, Москва
93. Реклама кросовок «Адидас»
«Дороги я не знаю!» —
Сказал сосед Панас
И всхлипнул, надевая
Кроссовки «Адидас»,
Но я сказал соседу:
«Коль попадёшь в беду,
По фирменному следу
Везде тебя найду!»
27 июля 1983, Москва
94. Ад
(Из Данте)
I. Лес
Я вместе с Дантом в сумрачных лесах
Бродил и видел чёрную пантеру,
Льва и волчицу — леденящий страх
Меня объял, и следуя примеру
Великого поэта, я бежал
В долины мрака, не теряя веру
В спасенье, и в просвете между скал
Безмолвное увидев привиденье,
В нём славного Вергилия узнал.
II. Вергилий
«Ступайте же мной — сказал Вергилий, —
И я вас проведу в страну теней!»
И Дант спросил: «Но где найду я силы,
Чтоб, как апостол Павел, как Эней
Проникнуть в мир от этого отличный?»
Ответил Публий: «Друг мой, будь смелей,
И ты пройдёшь в своём мирском обличье
Сквозь Ад в чистилище, где ждёт тебя
Та, что была когда-то Беатриче».
III. Равнодушные
«Войди и о надежде позабудь!» —
Мы прочитали на воротах Ада,
«Тут и начнётся наш нелёгкий путь!»
«Кто там кричит?» — «Они не стоят взгляда;
Не совершив ни худа, ни добра,
Ни в Рай, ни в Ад не внидет это стадо.
Вот Ахерон — к Харону нам пора!»
Вдруг, всё загрохотало, и пред нами
Заполыхала пламени гора.
IV. Нехристи (Круг первый)
Вот первый круг — живут в нём души тех,
Кто был рождён до рождества Христова
И совершил один лишь тяжкий грех —
В неведомое им не верил слово.
Адам и Авель, Ной и Моисей
С потомками, покинув край суровый,
Теперь в Раю. А вот — совет мужей:
Поэты во главе с самим Гомером,
Герои, мудрецы — Эней, Сократ, Орфей.
V. Развратники (Круг второй)
И в круг второй нас пропускает Минос.
«За что они страдают? Что за крик?»
«За похоть и разврат их ветер вынес
И потопил в пучине в тот же миг».
Здесь стонут Клеопатра и Елена,
Паоло, обхватив прекрасный лик,
Вовеки не избавится от плена
Своей любви. Франческа говорит:
«Плоть стала прахом, но любовь нетленна!»
VI. Обжоры (Круг третий)
Мы в третьем круге залитом водой,
В пасть Церберу кидаем комья глины.
Вдруг, из трясины слышим Чакко вой —
Флоренции былого гражданина:
«Я за обжорство ввергнут в эту грязь,
Поведаю, что город наш старинный
Забрызган будет кровью много раз!» —
Сказал, и скрылся в слякоти зловонной,
Но вот уж Плутос поджидает нас.
VII. Растратчики, скопидомы, гневные и бездельники
(Круги четвёртый и пятый)
«Pape Satan, Pape Satan aleppe!» —
Он прорычал, пустив в четвёртый круг,
Где, надрываясь в маете нелепой,
Толкают друг на друга грузный тюк
Попы-растратчики и скопидомы;
Но нам остановиться недосуг,
И к кругу мы спускаемся другому —
К стигийской тине, где наказан гнев,
И где безделье погрязает в дрёме.
VIII. Ардженти. У ворот Дита.
Впустил нас Флегий нехотя в своё чёлн
И стал грести к воротам града Дита.
Ардженти показался между волн.
Вергилий оттолкнул его сердито,
А Дант воскликнул: «Прочь, поганый дух!»
Но вот ограда. У ворот закрытых
Суровый страж — к любым моленьям глух —
Лишь мертвецов в свой город пропускает,
А прочих отгоняет, словно мух.
IX. Фурии. Посланник неба. Безбожники
Три Фурии — Мегера, Тисифона,
Алекто с воем подскочили к нам;
Сейчас примчится злобная Горгона,
И, чтоб не уподобиться камням,
Глаза закрыли мы, но грохот страшный
Заставил их открыть: вот по волнам
Идёт посланник Неба; двери башни
Распахнуты, и входим мы туда,
Где жжёт огонь безбожников вчерашних.
X. Эпикурейцы, Фарината (Круг шестой)
Душа и тело умирают вместе —
Эпикурейцы думали когда-то.
Теперь они лежат в гробах отверстых.
Из гроба встал надменный Фарината:
«Мы с родом Данта давние враги
И в битвах побеждали вас двукратно.
Что было дальше? Отвечай, не лги!
И Дант ответил: «Ныне вы разбиты —
Так счастья переменчивы круги!»
XI. Город Дита. Насильники, обманщики, воры, коварные
(Круги седьмой — восьмой — девятый)
Мы подошли к отвесному обрыву
И замерли, вдыхая мерзкий смрад.
Воспользовался Публий перерывом
И так сказал: «Вот Дита скорбный град,
В нём разместились три ужасных круга:
В одном насилье демоны казнят,
В другом обманщик стонет и ворюга,
А за коварство — самый гнусный грех
На самом дне карает Дит-зверюга».
XII. Тираны
Бежали мы от злого Минотавра
По склону вниз, но тут наперерез
К нам ринулись взбешённые Кентавры,
Грозя стрелами: Фол, Хирон и Несс.
Вергилий успокоил их. На спину
Взобрался Нессу Дант — я тоже влез,
И вброд мы перешли кровавую пучину,
Где варятся тираны всех времён;
Дант видел древних, я — известных ныне.
1982 Сортавала — 14 августа 1983 Москва
95. Езерский
(по прочтении поэмы)
«Опять стихи? На это прозы
С лихвой хватило б, например,
Ведь эти рифмы, как занозы,
И, как трещётка, твой размер!»
Я воздержусь от поученья,
Ведь я пишу для развлеченья,
Чтоб чем-то скрасить свой досуг —
Вот так-то, дорогой мой друг.
Люблю, порой, перечитать
Стихи старинного поэта,
Чуть угадав его секреты,
В таком же роде накрапать
И умиляться. что жене
Стишки понравилсь вполне.
7 сентября 1983, Сортавала
96. Октава
«Октава — это форма непростая! —
По телефону мне сказал Кружков, —
Тургенева иль Пушкина листая,
Найдёшь немало миленьких стишков,
Я сам писать пытался, но пустая
Была затея — несколько стежков
Я набросал для будущей поэмы,
Но не окончил — время, Дима, время!»
12 сентября 1983, Москва
1984
97. О толпе у входа в концертный зал перед исполнением произведения Альфреда Шнитке
Какие жуткие толпищи —
И все хотят... духовной пищи.
6 января 1984, Москва
98. Ночь
Не торопясь, хоть и без проволочек,
Как будто совершая ритуал,
Взлетают звуки с партитурных строчек
И заполняют замеревший зал.
Над вечностью описывая сальто,
И смерти разрывая пелену,
Сам Пастернак рокочущим контральто
Кричит: Не спи! Не предавайся сну!
20 января 1984, Москва
99. Весенняя соната
Когда щегла и лист бамбука
Изображает Хокусай,
Мы слышим ласковые звуки
и понимаем — это май.
Так флейты тихое журчанье
И клавиш лёгкий перестук
Щегла рисует ликованье
И зеленеющий бамбук.
1 марта 1984, Москва
100. Рифмы
— Что вы можете, рифмы?
— Вас посадим на риф мы,
Скарлатину и тиф мы
Напихаем в кефир;
Установим тариф мы,
Словно строгий шериф мы,
И, как старенький гриф, мы
Вас поднимем в эфир;
По волнам, будто скиф, мы
Повезём сквозь пролив мы
В Ливерпуль и Кардифф мы
Изумруд и сапфир;
Про далёкий Коринф мы
Вам поведаем миф мы,
И, глаза вам раскрыв, мы
Упорхнём, как Зефир.
_ _ _ _ «Как нельзя представить себе слона без хобота,
_ _ _ _ так и Кавказ невозможен без Батума».
_ _ _ _ _ _ _ Акакий Церетели
Если ты в Батум поехал,
Захвати с собою зонт,
Здесь в Батуме, кроме смеха,
С небе льётся целый Понт.
Я с утра и до утра
На Батум смотрю в оконце,
Думаю, пришла пора
Написать и мне «Без солнца»
Радости, жары и света
От Аджарии не жди —
Здесь от лета и до лета
Дни и ночи льют дожди.
Вы, Акакий Церетели,
Что-то там перемудрили,
Про какой-то хобот пели,
Людям головы дурили.
Я в Батум бы — ни ногой,
Если б мне сказали сразу:
— Здесь зовёт его любой
«Мочевой пузырь Кавказа»
Батуми, 12 июля 1984
2. Без солнца
Вот суббота наступила
А за нею воскресенье,
А за ними понедельник,
А за вторником среда...
Как похожи друг на друга
Дни курортного безделья,
И, как волны, чередою —
За строкой бежит строка...
Что-то стало скучновато,
Уважаемый читатель,
Слогом этаким ведь можно
Километрами писать.
Может перейти на рифму?
Ведь условия — что надо!
Хлещет ливень за окошком,
Времени — хоть отбавляй!
Июль 1984, Батуми
3. Аджария
— А правда, что в Аджарии
Так жарко, как в Аду,
Растут араукарии,
Летают какаду?
— Аджария, вам, деточка,
Не Ад, а Райский Сад,
Где какаду на веточках
Сосульками висят.
12 июля 1984, Батуми
4. Глядя на дождь...
Всё бурлит, всё кипит, всё несётся, вращается, движется в мире живых,
В бесконечных просторах вселенной, в невидимых атомах мысли;
Остановка на миг — и ты в вечном безмолвьи, в пространстве
Абсолютного небытия...
Июль 1984, Батуми
5. Государство
(Глубокомысленное)
Государство — груда городов,
Стадо гор, оврагов да отрогов,
Рос да радуг, вод да островов,
Свод дорог у гротов да острогов.
Государство – оговор авгуров,
Авторов отваров и отрав,
Вот сосуд — в рагу отара туров,
Свора догов, овод да удав.
Государство – договор врагов,
Рас орда: аваров, угров, русов,
Сардов, готов — рада ста родов,
Сговор ста уродов, гадов, трусов.
Государство — автострад аорта,
Сага огородов да садов.
Вот руда — товар второго сорта,
Вот радар — ограда от воров.
Статус государства строг, суров:
Двор суда да гогот ста гусаров,
Ротор торгов да страда трудов,
Рост утрат да острота ударов.
10 июля 1984, Батуми.
6. Батумскому другу
Сосо Барданашвили
В пустыне к турецкой кручи
К тебе сошёл библейский дух
Он навострил твой чуткий слух
И голос дал тебе певучий.
Аджарским ты запел камням
По-новому напев старинный,
И, совершив полёт орлиный,
Он прилетел в столицу к нам.
Своих ты пращуров достоин,
Так пой же, пой, батумский бард!
Ты доказал нам,южный брат,
Что и один в пустыне — воин.
18.VII.1984, Батуми
106-107. Белые сонеты
1.
Я быстро шёл, почти бежал
По отшлифованным камням
Дворцовой площади, и солнце
Сверкало в окнах, в куполах,
В воде каналов, не давая
Поднять глаза от мостовой
И в полной мере насладиться
Красотами архитектуры,
А жар и выхлопные газы
Икарусов меня влекли
К решётке сада, и когда
Оттуда свежестью дохнуло,
Я понял, что до этих пор
Я шёл и ни о чём не думал.
2.
О чём подумал я тогда?
Что в этом мире всё бурлит,
Кружит, взрывается, несётся,
Захлёбывается, гремит
От звёзд, галактик и вселенных
До самых маленьких корпускул —
Частичек мысли, но на миг
Лишь стоит им остановиться,
Как всё погаснет, замолчит,
Застынет в вечном мире смерти.
Как просто Вечность ощутить —
Ведь до неё одно мгновенье,
Всегда один ресницы взмах,
Как некогда сказал Петрарка.
1 августа 1984, Поезд Ленинград—Сортавала
1986
108. Пятнадцатое лето
Нет, не рождением Христа,
Твердыней прадедовой веры —
Настало царство новой эры,
Лишь наши сблизились уста.
Прикосновенье рук твоих,
Как Ангела прикосновенье,
Но не крещенье, а скрещенье
Миров далёких тех двоих
В апрельском сумраке беседки
Не Назореи, а Москвы,
И не усталые волхвы —
Прошли, судача, три соседки...
Под тихий говорок Пенатов
Года уходят. Да хранит
Нас благосклонность Аонид
От иродов, иуд, пилатов.
31 мая 1986, Руза — Москва
1987
109. Орган
Орган — король баянов и гармоник
Наполнил рёвом душный балаган,
Ему внимает сочинский лимонник,
И кипарис, и пальма, и платан,
Но нам не услыхать игры органной —
Не дремлет стража, неприступен храм,
Администратор с рожей оловянной
Всех «несолидных» гонит по домам.
И снова мы вдвоём у океана
Огромного, без берега и дна,
И волны, словно клавиши органа
Перебирает сонная луна.
