Обсуждение:Восьмистишия (Дозморов)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску


А что случилось? А собственно, ничего.
На рассвете тихо поднялся ветер.
Облака недосчитались товарища одного,
если, конечно, облачный фронт заметил.

Заметили, да. Далече он улетел.
Где ликует теперь его смутный облик?
Лёгкий как дым, отлетел за невозвратный предел,
да простит мне Ожегов это слово, облак.

По поводу этого стихотворения Олега Дозморова было произнесено: «Он из тех редких поэтов, которые умеют создавать из ничего. Это мера значительности поэта, степень его приближения к ценностному миру, в котором нет несущественного». (Владимир Гандельсман, 2011). Книгу Олега Восьмистишия (2004) я с увлечением проглотил в один присест. Книга заставила меня полазить по интернету и прочесть ещё несколько десятков его стихотворений в этом жанре. И удивило то, что некоторые ранние его восьмистишия, включая те, которые меня особенно затронули и запомнились, Олег не включил ни в одну из своих книг. Затронули они именно своей откровенностью, искренним высказыванием того, в чём люди обычно боятся признаться даже самим себе. А от признался, да ещё с утрированной самоиронией и неким элементом провокации, характерным и для некоторых других стихов Дозморова. Речь идёт о следующих восьмистишиях:

* * *


Меня убила зависть
огромным топором,
и больше не касаюсь
бумаги я пером.

Я больше не писатель,
я просто трын-трава,
я всем теперь приятель,
зазеленев едва.

* * *


Чужие стихи не люблю,
и собственные надоели,
закончу — а все же пошлю
в журнал соловьиные трели.

Пишу эти клятвы, пишу,
а сам ненавижу все это,
завидую сойке, ежу,
собаке другого поэта…

Другие же стихи, с более меланхолическим оттенком, мне понравились собым выявлением тонких душевных движений, где Олег, не без иронии, пользуясь казалось бы расхожими поэтическими штампами (печаль души моей…, ты слабый свет уносишь вдаль…, прошлого не возвращай…, сомнений не буди…) и избитыми рифмами (закрываю — уплываю, печаль — вдаль, моей — скорей, улетай — возвращай, уходи — буди) создал нечто поражающее своей своей трогательной красотой, лиричностью:

* * *


Закрываю тихо веки,
тихо веки закрываю,
упадаю в сумрак некий,
в сумрак некий уплываю.

Догоняй меня, душа.
Ты еще на той неделе
улетела не спеша,
словно бы на самом деле.


* * *


Печаль души моей, печаль
души моей, моей,
ты слабый свет уносишь вдаль,
неси, неси скорей.

Не просто в темень улетай,
а точно уходи
и прошлого не возвращай,
сомнений не буди.

Пользуясь случаем, я задал Олегу три вопроса. Здесь его ответы:

1) У Вас много восьмистиший. Почему? Чем Вас привлекает эта форма?

Краткие, сжатые формы всегда привлекательны, потому что позволяют повысить градус выразительности, афористичности текста. Ну что такое восемь строк? Всего два – два с половиной десятка слов, три-четыре глагола. А вообще восьмистишия в чем-то идут от эпиграммы, которая по определению не может быть длинной. Кроме того, усилия читателя тоже экономятся. Но у всего есть обратная сторона: мне не встречались книги восьмистиший, свободные от монотонности. Все-таки, читая подряд несколько десятков стихотворений с похожим устройством, устаешь.

2) Как по Вашему, можно ли считать «восьмистишие» особым «жанром»?

Философское восьмистишие, наверное, можно считать твердой формой. Мне нравится высказанная кем-то идея, что восьмистишие – это осколок сонета. Но все-таки для жанра недостаточно одного лишь ограничителя по количеству строк, нужно еще что-то.

3) Я заметил, что некоторые ранние стихи из подборки 2000 года в «Урале» Вы не включили в Ваши бумажные книги, в частности: «Меня убила зависть…», «Мука тайная стихов…», «Чужие стихи не люблю…», «Закрываю тихо веки…», «Печаль души моей, печаль…». Можете ли Вы это объяснить?

Да, я их не включил, но сейчас уже сложно вспомнить, по каким соображениям. Наверное, частью они не легли в книгу интонационно: слишком откровенны и ироничны, а частью, наоборот, уже слишком занудны и меланхоличны. Кстати, Кушнер, например, написал мне, что книга не получилась. Мне сложно судить об этом, но, возможно, он прав.

* * *

О своей поэзии Олег лучше всего сказал сам в своих автобиографических заметках:[1]

« Поэзия не должна быть красивой. Быть литератором — самое жуткое дело на земле. Да, это лучшее, чему себя может посвятить человек. Но это — некрасивое занятие. Работа мало облагораживающая... Поэзия таинственным образом связана с совестью, нравственной болью, с искренностью... Писатель пишет не из-за денег и славы — из-за денег и славы он печатается и издается, и не из-за неуемного желания что-то исправить в общественном устройстве — хотя и такое бывает. Писатель пишет из-за страха смерти, экзистенциального ужаса и острой любви к жизни. Писательство — это попытка продлить существование, схватить ускользающее мгновение назло все пожирающей вечности... Событие стиха — это всегда событие пограничное, происходящее на стыке молчания и речи. Но это ни в коем случае не игра с языком, это событие языка, слово о языке, потому что так называемая реальность — вещь совершена тавтологичная по отношению к языку, который ее «описывает». Язык — это абсолютное молчание всех вариантов существования, в нем есть любой смысл, — конечно, потенциально. Молчание, попросту, беременно речью, которая все-таки серебро, а не золото. Эпоха бессмыслицы — это всегда и эпоха безъязычия, сплошь и рядом заявляющего нам свои права. Поэзия, по мысли Бродского, освобождает человека от химер социального существования, возвращая ему истинный «дом бытия» — язык. Поэт «льет воду», как и свойственно любому поэту, но это вода живая, истинный праздник языка, пиршество артикуляции, первописьмо бытия. »


Примечания