Кто время целовал в измученное темя, — С сыновьей нежностью потом
Он будет вспоминать, как спать ложилось время В сугроб пшеничный за окном.
Кто веку поднимал болезненные веки — Два сонных яблока больших, —
Он слышит вечно шум — когда взревели реки Времен обманных и глухих.
Два сонных яблока у века-властелина И глиняный прекрасный рот,
Но к млеющей руке стареющего сына Он, умирая, припадет.
Я знаю, с каждым днем слабеет жизни выдох, Еще немного — оборвут
Простую песенку о глиняных обидах И губы оловом зальют.
О, глиняная жизнь! О, умиранье века! Боюсь, лишь тот поймет тебя,
В ком беспомо́щная улыбка человека, Который потерял себя.
Какая боль — искать потерянное слово, Больные веки поднимать
И с известью в крови для племени чужого Ночные травы собирать.
Век. Известковый слой в крови больного сына Твердеет. Спит Москва, как деревянный ларь,
И некуда бежать от века-властелина... Снег пахнет яблоком, как встарь.
Мне хочется бежать от моего порога. Куда? На улице темно,
И, словно сыплют соль мощеною дорогой, Белеет совесть предо мной.
По переулочкам, скворешням и застрехам, Недалеко, собравшись как-нибудь, —
Я, рядовой седок, укрывшись рыбьим мехом, Все силюсь полость застегнуть.
Мелькает улица, другая, И яблоком хрустит саней морозный звук,
Не поддается петелька тугая, Все время валится из рук.
Каким железным скобяным товаром Ночь зимняя гремит по улицам Москвы,
То мерзлой рыбою стучит, то хлещет паром Из чайных розовых — как серебром плотвы.
Москва — опять Москва. Я говорю ей: здравствуй! Не обессудь, теперь уж не беда,
По старине я принимаю братство Мороза крепкого и щучьего суда.
Пылает на снегу аптечная малина, И где-то щелкнул ундервуд,
Спина извозчика и снег на пол-аршина: Чего тебе еще? Не тронут, не убьют.
Зима-красавица, и в звездах небо козье Рассыпалось и молоком горит,
И конским волосом о мерзлые полозья Вся полость трется и звенит.
А переулочки коптили керосинкой, Глотали снег, малину, лед,
Все шелушиться им советской сонатинкой, Двадцатый вспоминая год.
Ужели я предам позорному злословью — Вновь пахнет яблоком мороз —
Присягу чудную четвертому сословью И клятвы крупные до слез?
Кого еще убьешь? Кого еще прославишь? Какую выдумаешь ложь?
То ундервуда хрящ: скорее вырви клавиш — И щучью косточку найдешь;
И известковый слой в крови больного сына Растает, и блаженный брызнет смех...
Но пишущих машин простая сонатина — Лишь тень сонат могучих тех.
1924, 1937
Примечания
1 января 1924 (с. 152). — Русский современник, 1924, № 2, с. 97, под загл. «1-е января 1924» и с разночт. в ст. 51: «снега на поларшина». С, с. 179 — 182, с датой «1924». БП, № 123. Маш. список — ИРЛИ, ф. 172, оп. 1, ед. хр. 1113. Печ. по БП, где дано по авт. экз. С, с поправкой в ст. 47 (заменой «принимаю» на «уважаю»), внесенной в 1937 г.
Написано в январе 1924 г. в Киеве, где поэт с женой встречали Новый год (см.: HM-I, с. 192). По всей вероятности, завершено в конце месяца, уже в Москве, после смерти и похорон В. И. Ленина (см. очерк «Прибой у гроба». На вахте, М., 1924, 26 января). Рапповский критик Г. Лелевич в статье «По журнальным окопам» называл это ст-ние «ямбическим стоном торжественного осколка акмеизма». «Насквозь пропитана кровь Мандельштама известью старого мира, и не веришь ему, когда он в конце концов начинает с сомнением рассуждать о «присяге чудной четвертому сословью». Никакая присяга не возвратит мертвеца...» (Молодая гвардия, 1924, кн. 7-8, с. 262 — 263). См. также: НМ-II, с. 501 — 502 и 507. Подробнейший разбор этого ст-ния дан в кн.: Ronen О. An approach to Mandelstam. Jerusalem, 1983.
Он слышит вечно шум. — Ср. название прозы Мандельштама — «Шум времени».
Беспомощная улыбка человека. — Ср. ст-ния Тютчева «Осенний вечер» (1830) и «Пожары» (1868).
Какая боль — искать потерянное слово. — Ср. ст-ние «Ласточка».
Больные веки поднимать. — Образ гоголевского Вия становится одним из центральных в ст-нии «Нет, никогда, ничей я не был современник...».
Братство // Мороза крепкого и щучьего суда. — Возможно, имеется в виду суровость зимы 1917/1918 гг., ознаменовавшейся большим числом самосудов.
Аптечная малина. — В аптечных витринах часто выставлялись шары с малиновой водой.
Четвертое сословье — пролетариат. Клятвы, крупные до слез. — Возможно, аллюзия из речи Сталина.над гробом Ленина (ср. «шестиклятвенный простор» в «Оде»).
