Облака (Адамович)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

Облака
автор Георгий Викторович Адамович (1892—1972)
Опубл.: 1916.
«Облака» (1916)


 * * *

Вот так всегда, — скучаю и смотрю
На золотую, бледную зарю.


Мне утешений нет. И я не болен, —
Я вижу облако и ветер в поле.


Но облако, что парус, уплывёт
И ветер, улетая, позовёт:


«Вон там Китай, пустыни и бананы,
Высоким солнцем выжженные страны».


И это жизнь! И эти кружева
Мне заменяют бледные слова,


Что слушал я когда-то, вечерами,
Там, над закатами, над облаками!


Но не могу я вспомнить тишины,
Той боли, и полёта, и весны.


 * * *

Скоро день. И как упрямо
Волны держат пароход.
Ветерок от Валаама
Звон малиновый несет.
Скоро в путь. А путь не страшен, –
Ведь по ладожским волнам
Мимо деревень и пашен
К синим, ясным куполам.
Тонкий звон, звени и падай,
Чтоб не потерять пути,
Помоги, Врагиня ада,
От лукавого уйти!
Сладок воздух, тесны кельи,
На траве медведь лежит!
Празднуй, празднуй новоселье
Убегающий во скит!

 * * *

В зоологических садах орлы,
В тяжелых кольцах, сонные летают,
С прута на ветку — будто со скалы –
Перелетят и снова засыпают.
Как мне скучна их царская краса
И декорации глухой печали,
И пар над Альпами, и небеса,
Что раздираемых ягнят видали!
Я маленькую птицу, воробья,
Поймаю в клетку, напою водою.
Пусть он чирикает, поет. А я
Окошко разноцветное раскрою.

 * * *

     День был ранний и молочно-парный.
                      Ин. Анненский

Так тихо поезд подошел,
Пыхтя, к облезлому вокзалу,
Так грустно сердце вспоминало
Весь этот лес и частокол.
Все то же. Дождик поутру,
Поломанные георгины,
Лохмотья мокрой парусины
Все бьются, бьются на ветру,
А на цепи собака воет,
И выбегает на шоссе…
Здесь, правда, позабыли все,
Что было небо голубое.
Лишь помнит разоренный дом,
Как смерть по комнатам ходила,
Как черный поп взмахнул кадилом
Над полинявшим серебром.
И сосны помнят. И скрипят,
Совсем, как и тогда скрипели, —
Ведь к ночи ранние метели
Уж снегом заметали сад.

 * * *

Анне Ахматовой

Так беспощаден вечный договор!
И птицы, и леса остались дики,
И облака, — весь незапевший хор
О гибели, о славе Эвридики.
Так дни любви обещанной прошли!
Проходят дни и темного забвенья.
Уже вакханок слышится вдали
Тяжелое и радостное пенье.
И верности пред смертью не тая,
Покинутый, и раненый, и пленный,
Я вижу Елисейские поля,
Смущенные душою неблаженной.

НОЧИ

I

Как трудно вечером дышать
И думать! И ночами тоже,
Когда чугунная кровать
Совсем на катафалк похожа.
А в комнатах, во тьме ночной
Какая тишина! Ты слышишь, —
Лишь за шкафами, под стеной
Скребут отравленные мыши.
Слабея, с ядом на зубах,
Грызут зеленые обои…
Я только слушаю. Но страх
Мне тоже не дает покоя.
И так всегда. Встаю тайком,
Иду скрипучими шагами
К окну, — и вижу за стеклом
Простое розовое пламя.
И страшно грустно, близко, тут,
Под окнами проходит пенье, —
То братья бедные бредут
На Волково успокоенье.

II

Ведь только тюльпана упал цветок,
Лишь белой луной засветились плиты, –
— Быть может, сюда не входил никто,
— Но завтра найдут человека убитым.
Что же, и это полночный бред,
И это мои полночные муки?
А там… у стены… леди Макбет
Зачем ломает красные руки?
Так страшно знать, что поток времен
Свой дикий гнев всегда возвращает,
И сорок веков погребенный стон
Ночью дрожит и нас оглушает.

 * * *

Не знал и не верил в Бога.
Так, видно, мне суждено,
Но ветер принес тревогу
В высокое мое окно.
Я вижу: леса и воды
И неба мертвый покой,
Я помню: ранние годы,
Раннее слово «голубой»…
И вот, — ничего не надо.
Поет, поет тоска,
И дорога вьется из ада
Через пыльные облака.
А рекам уж нет истока
И воздух — тяжкий свинец.
Я стою у высоких окон
И знаю: это конец.

 * * *

Под глухой, подавленный гул
Был сон покоен и долог.
Но кто-то лодку толкнул
И отдернул тяжелый полог.
И, удивленный, теперь я плыву,
В тишине по звездам гадаю,
И камни, и лес, и траву,
И небо, и снег вспоминаю.
Как знать? Печальный ли плен
Найду в грядущем тумане,
Или чудная лодка станет
У золотых Вавилонских стен?
Так, удивленный, плыву и гадаю,
И птичий слежу полет,
На звезды смотрю, — и не знаю,
Куда же лодка плывет?

 * * *

Сухую позолоту клена
Октябрь по улицам несет,
Уж вечерами на балконах
Над картами не слышен счет,
Но граммофон поет! И трубы
Завинчены, и круг скрипит,
У попадьи ли ноют зубы
Иль околоточный грустит.
Вертись, вертись! Очарованьям
И призракам пощады нет.
И верен божеским сказаньям
Аяксов клоунский дуэт.
Но люди странны, — им не больно
Былые муки вспоминать
И хриплой музыки довольно,
Чтоб задыхаться и рыдать.
Был век… Иль, правда, вы забыли,
Как, услыхав ночной гудок,
Троянские суда отплыли
С добычей дивной на восток,
Как, покидая дом и стены,
И голубой архипелаг,
На корабле кляла Елена
Тяжелой верности очаг.

 * * *

Стоцветными крутыми кораблями
Уж не плывут по небу облака,
И берега занесены песками,
И высохла стеклянная река.
Но в тишине еще синеют звезды
И вянут затонувшие венки,
Да у шатра разрушенного мерзнут
Горбатые, седые старики.
И сиринам, уж безголосым, снится,
Что из шатра, в шелках и жемчугах,
С пленительной улыбкой на устах
Выходит Шемаханская царица.

ЛЕТОМ

Опять брожу. Поля и травы,
Пустой и обгорелый лес,
Потоки раскаленной лавы
Текут с чернеющих небес.
Я ненавижу тьму глухую
Томительных июльских дней,
О дальней родине своей,
Как пленник связанный, тоскуя.
Пусть камни старой мостовой
Занесены горячей пылью,
И солнце огненные крылья
Высоко держит над Невой,
Но северная ночь заплачет,
Весь город окружит кольцом,
И Всадник со скалы поскачет
За сумасшедшим беглецом…
Тогда на миг, у вечной цели,
Так близко зеленеет дно,
И песни сонные в окно
Несут ленивые свирели.

ЗИГФРИД

Я не знаю, я все забыл.
Что тревожишь ты темным словом?
Я напиток душистый пил
На закате, в лесу сосновом.
Только видел — друга лицо
Искривилось радостью жгучей,
Да на сосны тяжелым кольцом,
Будто сонные, падали тучи…
Не зови, не смотри на меня!
Я тебя не люблю и не знаю, —
Только синее море огня
Как покинутый рай вспоминаю.

 * * *

Выходи, царица, из шатра,
Вспомним молодые вечера.
Все здесь то же — ветер, города,
Да в реке глубокая вода,
То же небо на семи столбах,
Все в персидских, бархатных звездах.
И на дереве колдун сидит,
Крылья опустил и не кричит.
Скучно золотому петушку
В тишине качаться на суку,
Позднего прохожего поймать,
Хитрую загадку загадать.
И ведь, знаешь, холодно ему
Колдовать в полуночную тьму!
Все равно, что черное лицо,
Что давно заржавело кольцо,
Что дрожит прекрасная рука,
А в руке не посох, а клюка.
Выходи, царица, из шатра,
Выходи, красавица, пора.

 * * *

Опять, опять лишь реки дождевые
Польются по широкому стеклу,
Я под дождем бредущую Россию
Все тише и тревожнее люблю.
Как мало нас, что пятна эти знают,
Чахоточные на твоей щеке,
Что гордым посохом не называют
Костыль в уже слабеющей руке.

ЭЛЕГИИ

I

Бегут, как волны, быстрые года,
Несут, как волны, серебро и пену.
Но я Вам обещаю — никогда
Вы не увидите моей измены.
Ведь надо мною, проясняя муть,
Уже сияет западное пламя,
Ведь мой печальный и короткий путь
Цветет уже осенними цветами.
И я хочу до рокового дня
Забыть утехи юности мятежной,
Лишь Ваши ласки в памяти храня
И образ Ваш, торжественный и нежный.

II

Когда с улыбкой собеседник
Мне в кубок льет веселое вино, —
То кубок, может быть, последний,
И странный пир продлить не суждено.
Послушай, — радостное пенье
Уже глушат рыданья панихид,
И каждый день несет паденье,
И каждый миг нам гибелью грозит.
Так, на распутьи бедных дней,
Я забываю годы, годы скуки,
Все безнадежней и нежней
Целуя холодеющие руки.

 * * *

Вот все, что помню: мосты и камни,
Улыбка наглая у фонаря…
И здесь забитые кем-то ставни.
Дожди, безмолвие и заря.
Брожу… Что будет со мной, не знаю,
Но мысли, — но мысли только одни.
Кукушка, грустно на ветке качаясь,
Считает гостю редкому дни.
И дни бессчетны. Пятнадцать, сорок,
Иль бесконечность? Все равно.
Не птице серой понять, как скоро
Ветхий корабль идет на дно.

 * * *

Bот жизнь, — пелена снеговая,
И ночи, и здесь тишина, —
Спустилась, лежит и не тает,
Меня сторожит у окна.
Вот, будто засыпано снегом,
Что кроет и кроет поля,
Рязанское белое небо
Висит над стенами кремля.
И тонко поют колокольни,
И мерно читают псалмы,
О мире убогом и дольнем,
О князе печали и тьмы.
Ах, это ли жизнь молодая!
Скорей бы лошадку стегнуть,
Из тихого, снежного края
В далекий отправиться путь.
Стучат над мостами вагоны,
Стучит и поет паровоз…
Так больно и грустно влюбленных,
Тяжелый, ты часто ли вез?
Есть стрелы, которыми ранен
Смертельно и радостно я,
Есть город, уснувший в тумане,
Где жизнь оборвалась моя.
Над серой и шумной рекою
Мы встретимся, — я улыбнусь,
Вздохну, — и к снегам, и к покою
В пречистую пустынь вернусь.

 * * *

И жизнь свою, и ветры рая,
И тонущий на взморье лед, —
Нет, ничего не вспоминаю,
Ничто к возврату не зовет.
Мне ль не понять и не поверить,
Что все изменит, — и тогда
Войдет в разломанные двери,
С бесстыдным хохотом, беда?
Бывает, в сумраке вечернем
Все тонет… Я лежу во сне.
Лишь стук шагов, далекий, верный
Слышнее в страшной тишине.
И сердце, не довольно ль боли,
О камни бьющейся любви?
Ты видишь, — небо, сабли, поле,
И губы тонкие в крови,
Ты видишь, — в путь сбираясь длинный,
Туда, к равнинам из равнин,
Качается в дали пустынной
Алмазно-белый балдахин.
ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ
Вот, под окном идут солдаты
И глухо барабаны бьют.
Смотрю и слушаю… Когда-то
Мне утешенье принесут?
Окно раскрыто, полночь скоро,
А там — ни тьмы, ни ветерка,
Там — Новгород, престольный город,
И Волхов, синяя река.
Письма не будет… Знаю, знаю.
Писать ведь письма не легко!
Зачем гармоника играет
Так поздно и недалеко?
Последний нонешний денечек,
Последние часы мои…
Все ближе смерть. И все короче
Томительные к ней пути.

 * * *

Мы так устали от слов и дела,
И, правда, остался только страх…
Вспорхнула птица и улетела,
Что же, — лови ее в облаках!
Первые дни и первые встречи
Оставили только след золотой…
Я помню, был блаженный вечер,
Иду, — а домик давно пустой.
Лишь солнце плывет над грустным миром,
Где забыть, — забыть ничего нельзя,
Этих грязных ночей в хулиганских трактирах,
Где кто-нибудь вдруг среди песен и пира
Встает: «Здравствуй, смерть моя!»

 * * *

Летят и дни, и тревоги…
Все ниже головы склоненные.
Заносит ласковым снегом
Ветер улицы пустынные.

А кто придет, кто остановится,
Заглянет в окошко разрисованное,
Кто, к стеклу прильнув, подивится
На ясные складки савана?

 * * *

Георгию Иванову

Но, правда, жить и помнить скучно!
И падающие года,
Как дождик, серый и беззвучный,
Не очаруют никогда.
Летит стрела… Огни, любови,
Глухие отплески весла,
Вот, — ручеек холодной крови,
И раненая умерла.
Так. Близок час, — и свет прощальный
Прольет вечерняя заря.
И к «берегам отчизны дальней»
Мой челн отпустят якоря.

 * * *

Вышел я на гору высокую,
Вышел, — глянул в бездну глубокую
И гляжу.


Тишина, о ширь голубая,
Трудно я из дальнего края
К тебе прихожу.


Но любовь! Любовь обманула,
Эта молния взвилась, блеснула, —
Где она?


Помню, люди — в норах, что мыши,
И над бедной железной крышей
Стоит луна.


Все прошло… И я теряю,
Все, что видел, и все, что знаю,
Мать моя!


Мать моя, нежная пустыня,
Высоким покровом синим
Покрой меня!