Недописанная книга (Седакова)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску
Недописанная книга
автор Ольга Александровна Седакова
Дата создания: 1990-2000. Источник: olgasedakova.com
О. Седакова.jpg
Недописанная книга

 (1990-2000)
 



Бабочка или две их





Памяти Хлебникова





1

Те, кто жили здесь, и те, кто живы будут
и достроят свой чердак,
жадной злобы их не захочу я хлеба:
что другое — но не так.

Но и ты, и ты, с кем жизнь могла бы
жить и в леторасли земной,
поглядев хотя б глазами скифской бабы,
но, пожалуйста, пройди со мной!

Что нам злоба дня и что нам злоба ночи?
Этот мир, как череп, смотрит: никуда, в упор.
Бабочкою, Велимир, или еще короче
мы расцвечивали сор.


2

Бабочка летает и на небо
пишет скорописью высоты.
В малой мельничке лазурного оранжевого хлеба
мелко, мелко смелются
чьи-нибудь черты.

Милое желание сильнее
 силы страстной и простой.
Так быстрей, быстрей! — еще я разумею —
нежной тушью, бесполезной высотой.

Начерти куда-нибудь три-четыре слова,
напиши кому-нибудь, кто там:
на коленях мы, и снова,
и сто тысяч снова
на земле небесной
мы лежим лицом к его ногам.

Потому что чудеса великолепней речи,
милость лучше, чем конец,
потому что бабочка летает на страну далече[1],
потому что милует отец.


Варлаам и Иоасаф





Старец из пустыни Сенаарской...
Русский духовный стих





1.

Старец из пустыни Сенаарской
 в дом приходит царский:
он и врач,
он и перекупщик самоцветов.
Ум его устроив и разведав,
его шлют недоуменный плач
 превратить во вздох благоуханный
 о прекрасной,
о престранной
 родине, сверкнувшей из прорех
 жизни ненадежной, бесталанной,
как в лачуге подземельной смех.

Там, в его пустыне, семенами
 чýдными полны лукошки звезд.
И спокойно во весь рост
 сеятель идет над бороздами
 вдохновенных покаянных слез:
только в пламя засевают пламя,
и листают книгу не руками,
и не жгут лампады над строками,
но твою, о ночь, возлюбленную нами,
выжимают световую гроздь.

Но любого озаренья
 и любого счастья взгляд
 он без сожаления оставит:
так садовник садит, строит, правит –
но хозяин входит в сад.
Скажет каждый, кто работал свету:
ангельскую он прервет беседу
 и пойдет, куда велят.

Потому что вверх, как вымпел,
поднимает сердце благодать,
потому что есть любовь и гибель,
и они – сестра и мать.

2.

– Мне не странно, старец мой чудесный, –
говорит царевич, – хоть сейчас,
врач, ты подними меня с постели тесной,
друг, ты уведи от сласти неуместной.
Разве же я мяч в игре бесчестной,
в состязанье трусов и пролаз?

Строят струны, звезды беспокоят.
Струны их и звезды ничего не стоят,
все они отвернуты от нас.

И я руку поднимаю
 и дотрагиваюсь – и при мне
 рвется человек, как ткань дурная,
как бывает в страшном сне.

Но от замысла их озлобленья
 не прошу я: сохрани! –
бич стыда и жало умиленья
 мне страшнее, чем они.

Мне страшнее, старец мой чудесный,
нашего свиданья час,
худоба твоя, твой Царь Небесный,
Царь твой тихий, твой алмаз.

Ветер веет, где захочет.
Кто захочет, входит в дом.
То, что знают все, темнее ночи.
Ты один вошел с огнем.

Как глаза, изъеденные дымом,
так вся жизнь не видит и болит.
Что же мне в огне твоем любимом
 столько горя говорит?

Если бы ты знал, какой рукою
 нас уводит глубина! –
о, какое горе, о, какое
 горе, полное до дна.

3.

И как сердце древнего рассказа,
бьется в разных языках –
не оставивший ни разу
 никого пропавшего, проказу
 обдувающий, как прах,

из прибоя поколенья
 собирающий Себе народ –
Боже правды, Боже вразумленья,
Бог того, кто без Тебя умрет.

Хильдегарда


 



Патрику де Лобье




 
— С детских лет, — писала Хильдегарда, —
а теперь мне семьдесят, отец,
и должно быть, легкими шагами парда
из укрытья вышел мой конец —

с детских лет, когда, еще не зная,
для кого, кому наш дар,
но встает душа пустая
и пугает, как пожар —

потому что это правда страшно:
сердце знает свой предел.
Подойти и взять такого брашна
сам никто не захотел! —

с детских лет до этой самой ночи,
до последней, если Бог судил,
если разум знает,
если воля хочет,
если дух непобедим —

вглядываясь в облака и крыши,
в то, чего не миновать,
в то, что минется и станет выше,
чем позволено понять, —

мир, рассыпанный на вещи,
у меня в глазах теряет вид:
в пламя, в состраданье крепкое, как клещи,
сердце схвачено,
и блещет,
как тот куст: горит и не сгорит.

Примечания

  1. на страну далече — на чужбину, в дальние земли (цсл.). Из притчи о блудном сыне (Лк.15,14).


Info icon.png Данное произведение является собственностью своего правообладателя и представлено здесь исключительно в ознакомительных целях. Если правообладатель не согласен с публикацией, она будет удалена по первому требованию. / This work belongs to its legal owner and presented here for informational purposes only. If the owner does not agree with the publication, it will be removed upon request.