Вечерняя песня (Седакова)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску
Вечерняя песня
автор Ольга Александровна Седакова
Дата создания: 1987-2.... Источник: "Vavilon.ru"[1]
О. Седакова.jpg
ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЯ




ВСЕ ТРУДЫ…


Боковые башни, вежи, шпили,
каменная темнота.
Все труды, которые любили
или замышляли на века —

никель и дюраль, стремянки приставные
ростовщицы-высоты! —
нежные глаза Успенья и Софии,
о земля, и те закроешь ты? —

все труды, которые, как надо,
раскидает дикий вихрь…
Или вместе с нашими твои, Пощада,
руки не касались их?
 



ДЕРЕВЬЯ, СИЛЬНЫЙ ВЕТЕР


За нами двери закрываются.
И, соблюдая темноту,
они сдвигаются, переменяются
с обычным голосом в неговорящем рту,

деревья бедные, деревья дачные,
деревья ветра, заключенного в зерно:
глаза другие, окончательно прозрачные,
и корни глубже, чем глазное дно.

Не чистый дом и не тепло с мороза,
не драгоценный разговор друзей,
нет, вы, прекрасные, — судьба без отзыва,
язык сердечных крепостей.
И они поднимаются в шелке
над бездарным позором оград
и одни в этом смирном поселке
ничего, ничего не хотят.

То все приплывшие на берега бесславные,
так и не знавшие про благодать,
мы поднимаем руки давние
к тому, чего не миновать.
И стоят, словно сторож их будит
колотушкой какой из стекла:
так пускай же что будет, то будет,
ведь судьба уже кверху ушла!

Или чтобы над смертью многочисленной
трамплин подбрасывал один —
вы думаете, мы за взгляд единомысленный
любое небо отдадим?
И стоят, исполняя присягу,
вызывавшую из зерна:
есть отчизна, подобная стягу,
и она до конца, как война.

И ветер, выпрямившись, режет в полосы
какой-то лампы редкий круг
и возвращает им украденного голоса
тепло и шум, и кровь и звук

— Отец, ты видишь, всем чего-то надо.
Мне нужно милости твоей.
Или лежать, как рухлядь листопада
непроницаемых корней.


«В неизвестной высоте небесной…»


 * * *

В неизвестной высоте небесной,
там, где некого искать,
звезды движутся шеренгой тесной,
продолжая вовлекать —

словно лезвия, полозья
их сияния обнажены —
в то, что слышат прежде всякой просьбы,
прежде всякой тишины.



ВЕЧЕРНЯЯ ПЕСНЯ


Птицы, вылетевшей из ржи,
с вечером согласованье.
Добрый вечер, милая, свяжи
что с чем хочешь,
покажи
что не жалко: твоего названья
я не знаю. Пусть оно — «сиянье»,
пусть — «бинокли» или «витражи».
Воздух, мелких стеклышек прибой.
В легоньких и юрких чечевицах
или на картинке световой,
где выходят помолиться
птица, роза и святой,
свет нам вырисовывает лица,
как звукоснимающей иглой.
Вот и побеседуем с тобою,
кто нам мил и кто не мил.
То, что мне казалось тетивою, —
лишь цезура крыльев: скрыл, открыл…
И никто не скажет, где другое,
где свой клад пират зарыл.
От воздушного прибоя
тех уж нет, а те… пустое,
как Саади говорил.

Вечер, вечер, путника исканье,
ты взлетаешь с присвистом, как ткани
разрываемой куски

из колосьев, тронувши руками
руки слуха или сердце рук..
Так кивает другу друг.
А друзья должны быть далеки —
правда ведь? как предсказанье,
как флотилья, выйдя из реки
на своем пути, в воздушном океане.



ВЕНИАМИН


Анне Великановой

Позову, и сердце радо:
мята, мед, имбирь и тмин.
Дней скудеющих услада,
гость земли, Вениамин.

В час рожденья из колодца
смотрит выпуклая ртуть
и у губ она смеется,
как кормилицына грудь.

О Творец, в Твоих ущельях,
в тишине Твоих пустынь,
на раскачанных качелях
звезд, со стен Твоих твердынь

посмотри на кудри эти:
видишь ли, как вижу я,
будто все, кто дышат, — дети,
все, кто смотрят, — сыновья;

ибо каждый, кто обидит,
прикоснется к чаше сей.
О, не это ли увидит,
прячась в скалы, Моисей?..

Позову — и обернется,
и стоит, как все, один.
Час рожденья — час сиротства
и вдовства, Вениамин.



КОЛЫБЕЛЬНАЯ


Поют, бывало, убеждают,
что время спать, и на ходу
мотают шерсть, и небо убегает
в свою родную темноту.

Огонь восьмерками ложится,
уходят в море корабли,
в подушке это море шевелится:
в подушке, в раковине и в окне вдали.
И где звезды рождественская спица?
где бабушка, моя сестрица:
мы вместе долго, долго шли
и говорим:

смотри, какой знакомый,
какой неведомый порог!
Кто там соскучился? кто без детей и дома,
как в чистом поле, одинок?

Мы не пойдем, где люди злые,
куда не велено ходить,
но здесь, где нам постели застелили
и научили дружно жить,

мы не расстанемся.
В окне лицо мелькнуло.
У входа нужно обувь снять.
Звезда вечерняя нам руки протянула,
как видящая и слепая мать.



ДЕРЕВНЯ В ДЕТСТВЕ


Непонятные дети, и холод, и пряжа,
конский след и неведомый снег
говорили: у вас — мы не знаем, у нас же
восемнадцатый, кажется, век.

И сейчас я подумать робею,
как посмотрит глазами пещер
тридесятое царство, страна Берендея
и несчастье, несчастье без мер.

О, такое несчастье, что это, казалось,
не несчастье, а верная весть:
ничего на земле, только горе осталось;
правда — горе за горем и есть.

Это огненной птицы с узорами рая
бесконечное слово: молчи!
В рот какой же воды набирая,
мы молчим, как урод на печи?

Тени всюду мне близки, но там эти лица
собирались и ночью и днем,
приучая терпеть и молиться
или что-нибудь сделать с огнем.

И от родины сердце сжималось,
как земля под полетом орла,
и казалось не больше земли — и казалось,
что уж лучше б она умерла.



ПАМЯТИ ОТЦА АЛЕКСАНДРА МЕНЯ


Отче Александр, никто не знает
здесь о том, что там.
Вряд ли кто-то называет
то, что сердце забывает,
как назвать,
каким словам
сделаться без звука, без сказанья,
как открытая рука…
Вашей радости названье
выглянет, как солнце в облака:

это называется любовью,
для которой нет чужих.
Врач, стоящий в изголовье,
пламя нежного здоровья
он зажег уже в больных.

Ливень не зальет,
и ветер не задует,
не затопчет человек.
И не так он страшен, как малюют,
этот мир и этот век.



ПЕСЕНКА




В.Полухиной





Мы в тень уйдем и там, в тени,
как в беге корабля,
с тобой я буду говорить,
о тихая земля,

как говорит приречный злак,
целуя ноги рек,
как говорит зарытый клад,
забытый человек.



ХИЛЬДЕГАРДА


Патрику де Лобье

С детских лет, писала Хильдегарда,
а теперь мне семьдесят, отец,
и должно быть, легкими шагами парда
из укрытья вышел мой конец, —

с детских лет, когда, еще не зная,
для кого, кому наш дар,
но встает душа пустая
и пугает, как пожар, —

потому что это, правда, страшно:
сердце знает свой предел;
подойти и взять такого брашна
сам никто не захотел! —

с детских лет до этой самой ночи,
до последней, если Бог судил,
если разум знает, если воля хочет,
если дух непобедим, —

вглядываясь в облака и крыши,
в то, чего не миновать,
в то, что минется и станет выше,
чем позволено понять, —

мир, рассыпанный на вещи,
у меня в глазах теряет вид:
в пламя, в состраданье крепкое, как клещи,
сердце схвачено и блещет,
как тот куст: горит и не сгорит.


«кто любит слово, тот его и знает…»


  • * *




В. В. Бибихину





кто любит слово, тот его и знает,
кто любит звук, тому он и звучит:
как в адаманте луч, петляет и бряцает
внезапным росчерком ирид.

И в светлом облаке звучанья
его вознаградит сполна
царей и царств земных напрасное мечтанье,
возлюбленная тишина.



ПАМЯТИ ПОЭТА


Главное — величие замысла, как говорит Иосиф.

Из письма А.Ахматовой

1

Уставившись в небо,
в пустые черты
в прямую, как скрепа,
лазурь слепоты,
как взгляд берет внутрь,
в свой взвившийся дым
скарб, выморок, утварь,
всё, что перед ним, —
                                          как лоно лагуны,
                                          звук, запах и вид
                                          загробные струны
                                          сестер Пиерид
                                          вбирают, вникая
                                          в молчанье певца
                                          у края
                                          изгнанья,
                                          за краем конца –

2

                  так мертвый уносит,
                  захлопнув свой том,
                  ту позднюю осень
                  с названьем "при нем",
                  ту башню, ту арку,
                  тот дивный проем,
                  ту площадь Сан Марко,
                  где шли мы втроем.

3

Не друг, не попутчик
(не брат? не собрат?),
в бряцанье созвучий
родной звукоряд
державший,
как тот,
кто решил наперед,
что жизнь
не заманит
и смерть
не собьет, —
                                      как руль – корабельщик,
                                      как конный – бразды,
                                      как путники –
                                      угол
                                      земли и звезды:
                  всё мимо, всё меньше:
                  молельня, базар...
                  Звук – странная вещь: Мель-
                  хиор. Балтазар.
                  Заставы. Нагорья.
                  Секретный союз.
                  Звук – странное горе:
                  служение Муз.

                  Чего же искал он,
                  дух, бросивший всех:
                  рог, верящий в Карла?
                  Дым, ищущий: вверх!

4

О да, мы рождались
на равнинах других,
где древняя жалость,
не видя живых,
                          с хребтом перебитым –
                          к таким, как сама
                          (не Дева Обида:
                          косолапая тьма) –
                                                            к забытым,
                                                            забитым,
                                                            к незашто убитым,
                                                            к сведенным с ума...

                          Смерть – нерусское слово.
                          Как там Пауль писал?
                          Смерть – немецкое слово,
                          но русское слово – тюрьма.

5

Гребец на галере,
кощей на цепи,
этапник в безмерной,
безмерной степи
тоску свою вложат
в то, жгущее всех:
вверх!
здесь невозможно
без этого: вверх!
Иначе,
сглотнув наше вечное «Нет!»,
котел твой и нож твой,
позор — людоед.

6

                          Как дверца,
                          открытая птице лесной,
                          как сердце,
                          враждебное тяге земной, –
                          от всех гравитаций
                          отвязанный плот.
                          Кто сможет остаться,
                          как он поплывет?

7

То дым не пожарищ,
не горных атак,
не сёл, выдыхающих
душу во мрак,
                          не тленья,
                          не гари, не огненных мук,
                          дым – вечер моленья,
                          он, как Шива, сторук.

8

Вначале шатаясь
на ватных ногах,
клубясь, утыкаясь,
петляя в кустах —

                          и над всею потравой,
                          на долинами слёз
                                                      – О Господи, слава
                                                      Тебе – занялось! –
                          он встает на колени,
                          словно сердце царей,
                          дым благословенный
                          земных алтарей.

9

                          ...Вечернее море,
                          отрада Сафо,
                          звезда за звездою,
                          строфа за строфой...
Там больше не вспомнят,
кто умер, кто жив.
Усталый наемник,
волов отрешив…

                          Что чище того,
                          что сгорело дотла?
                          что бездне нет дна и
                          звезда́м нет числа...

10

Как дети играют:
«Чур, первую мне!» —
у края
созданья, в заочной стране —

                          забвения мак,
                          поминания мед
                          кто первый уйдет,
                          пусть с собой и берет –

                                                      туда, где, как сестры,
                                                      встречает прибой,
                                                      где небо, где остров,
                                                      где: Спи, дорогой!



ПИСЬМО


Professor Donald Nicholl
«Rostherne», Common Lane, Cheshire

Здесь, где Вы так и не побывали, Доналд,
в этой стране,
которую вы так любили
и от которой у нас
ноет уже не сердце, а что-то попроще,
в нашей невыносимой стране
я вспоминаю Ваш дом
на Общей Лужайке,
простой и достойный дом рабочего человека,
и Дороти с чаем на подносе,
и светлую Вашу кончину.

Святая Русь, Вы говорили,
Китежский град,
где Преподобный делит хлеб с медведем,
где пасхальный Серафим
говорит: Здравствуй, радость моя!
и от его улыбки
загорается звездами дневное небо,
где каторжные молятся за своих конвойных…

Теперь, быть может, они Вас встречают, Доналд:
как же они не встретят того, кто так им поверил?
Серафим, и Преподобный, и те, с Колымы и Магадана,
чьи имена неизвестны и чьи лица,
как вы говорили,
сложатся в лик Святого Духа.

Доналд,
сердце мое жестоко,
как земля, по которой прокатили тяжелые танки:
если что на такой взойдет, то не скоро,
лет через двести.

Ваши слова
о том,
что всё устремляется к неотвратимому миру,
как река — к океану,
что все
изменится и простится,
впадая в общую воду,
в бездну милосердия,
о которой мы знаем, —

Ваши слова не проникнут в него глубоко.
Убитой земле
нечем принять и выхаживать семя.

Вот некрасивое страданье,
о котором Вы спрашивали меня
с прямотой человека, привыкшего молиться.
Не зло, не обида, Доналд,
это все довольно легко проходит…

Но здесь
нашей поздней ненастной осенью,
исполненной жалости и согласья,
безумной жалости и безумного согласья,
я вспоминаю Вас
и на другом языке Вашим голосом произносимое слышу
о пасхальном Серафиме,
о Преподобном и его медведе,
о соловецкой молитве,
о шумящей, как северное море,
бездне милосердия.



НАЧАЛО КНИГИ





Посвящается Папе Иоанну Павлу II





1. ДОЖДЬ


— Дождь идет,
а говорят, что Бога нет! —
говорила старуха из наших мест,
няня Варя.

Те, кто говорили, что Бога нет,
ставят теперь свечи,
заказывают молебны,
остерегаются иноверных.

Няня Варя лежит на кладбище,
а дождь идет,
великий, обильный, неоглядный,
идет, идет,
ни к кому не стучится.



2. НИЧТО


Немощная,
совершенно немощная,
как ничто,
которого не касались творящие руки,
руки надежды,
на чей магнит

поднимается росток из черной пашни,
поднимается четверодневный Лазарь,
перевязанный по рукам и ногам
в своем сударе загробном,
в сударе мертвее смерти:

ничто,
совершенное ничто,
душа моя! молчи,
пока тебя это не коснулось.



3. SANT ALESSIO. ROMA.


Римские ласточки,
ласточки Авентина,
когда вы летите,
крепко зажмурившись

(о как давно я знаю,
что всё, что летит, ослепло
и поэтому птицы говорят: Господи!
как человек не может),

когда вы летите
неизвестно куда, неизвестно откуда
мимо апельсиновых веток и пиний…

беглец возвращается в родительский дом,
в старый и глубокий, как вода в колодце.

Нет, не всё пропадет,
не всё исчезнет.
Эта никчемность,
эта никому-не-нужность
это,
чего не узнают родная мать и невеста, —
это не исчезает.

Как хорошо наконец.
Как хорошо, что всё,
чего так хотят, так просят,
за что отдают
самое дорогое, —
что всё это, оказывается, совсем не нужно.

Не узнали — да и кто узнает?
Что осталось-то?
Язвы да кости.

Кости сухие, как в долине Иосафата.


Примечания

  1. Ольга СЕДАКОВА СТИХИ М.: Эн Эф Кью / Ту Принт, 2001. / Составление А.Великановой. Вступительная статья С.Аверинцева. ISBN 5-901515-01-3 Художник А.Райхштейн. 576 с.


Info icon.png Данное произведение является собственностью своего правообладателя и представлено здесь исключительно в ознакомительных целях. Если правообладатель не согласен с публикацией, она будет удалена по первому требованию. / This work belongs to its legal owner and presented here for informational purposes only. If the owner does not agree with the publication, it will be removed upon request.