Михаил Богатырев
Никанор Себелев: душа, очарованная Кипром
полный текст о Никаноре Себелеве / pdf / открывать в новой вкладке
| Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые: Его призвали всеблагие, Как собеседника на пир. Он их высоких зрелищ зритель, Он в их совет допущен был И заживо, как небожитель, Из чаши их бессмертье пил. |
Ф. Тютчев, цитируемый Д. Андреевым в эпиграфе к поэме «Ленинградский апокалипсис»
|
Конфликтность внутренних и внешних церковных отношений – тема необъятная и неблагодарная. В представлении сразу же вырисовывается образ лучины, расщеплённой на мелкие волокна, каждое из которых светит в свою сторону, озаряясь «единственно возможной» кажимостью Истины и категорически отрицая всё, что в эту кажимость не вписывается. Отмечая подобный раскол Церкви на несметное множество частиц, противоречащих друг другу и уклоняющихся от синергии, Лев Толстой утверждал, что тем самым земное христианство неопровержимо свидетельствует против себя (но не против Христа, вероятно?). О небесном же христианском царствии мы можем лишь мечтать, не имея в наличии никаких фактов[1]. Возникает соблазн транспонировать толстовскую мысль в современные понятия и объявить Церковь своего рода «системной ошибкой» Всевышнего. Однако вера как таковая (или «логика мифа», если использовать терминологию Я. Голосовкера) под категорию системных ошибок не подпадает. Значит, речь идёт о принципиальном несовершенстве именно земного порядка Церкви, об иерархии, идеологии и о человеческом факторе. Если прислушаться к критически мыслящим церковным обозревателям, то в качестве примера можно указать на экспансивную доминанту Московского Патриархата, давно уже ставшую притчей во языцех. Ещё в конце 1990-х годов политический философ Александр Ахиезер отмечал, что Россия, принимающая себя за Третий Рим, всегда бросает вызов настоящему Риму (теперь это США), но когда до кажущейся победы остаётся один-два шага, она идёт в обвал – как это было в 1917 году.
Известный лишь в весьма узком кругу поэт Никанор Себелев (имя и фамилия заменены на псевдоним, выбранный автором) выросший в семье, тесно связанной с катакомбной церковью[2], с молоком матери впитал в себя тот особый род инакомыслия, при котором земные блага, социум, государство и конвенциональная религиозность предстают как условности, принимаемые во внимание только для того, чтобы не сгореть раньше времени в смрадной пасти вселенского Левиафана [3]. Его предки были выходцами из Финляндии, и во время Отечественной войны проживали в Ленинградской области, где им, в отличие от их соседей, семейства Ульяновых[4], чудом удалось избежать отправки на принудительные работы в Германию.
- ↑ Поздний Толстой призывал к строительству Царствия Божия на земле, за что и был исторгнут из официальной церкви.
- ↑ В данном случае катакомбная церковь понимается расширительно – не как какое-то конкретное объединение, но как собирательное именование тех представителей российского православного духовенства, мирян, общин, братств и т. д., которые, начиная с 1920-х, в силу различных причин перешли на нелегальное положение.
- ↑ «Любая церковь, связанная с государством, долгое время в России будет восприниматься, по выражению Мережковского, как церковь Антихриста... Есть надежда только на то, что новая российская церковь, новое истинное христианство будет катакомбным. И уж оно, по крайней мере, ручкаться с властью не будет». – Дмитрий Быков (telegram post от 24.07.2025).
- ↑ Николай Иванович Ульянов (1904–1985) – русский эмигрант, историк, профессор Йельского университета (США), автор книг «Очерки истории народа Коми-Зырян» (Ленинград, 1932), «Происхождение украинского сепаратизма» (Мадрид, 1966) и др.
Когда на заре 1990-х годов над Россией со скрипом приподнялся «железный занавес», Никанор сподвигнулся объехать пол-Европы практически без гроша в кармане. Его духовное преображение произошло на Кипре, откуда он вернулся в Россию уже совершенно иным человеком. Поначалу Никанор старался внешне никак не афишировать своего обновлённого состояния, однако его выдавали стихи, в которых были прописаны некоторые детали внутриалтарного литургического обихода, например, испитие вина из потира (евхаристической чаши), доступное лишь церковнослужителям:
Мне безпричинно хочется вина. |
Эти строки так и хочется дополнить строфой из Михаила Гронаса, которая обнаруживает схожую антиномичность исповедального настроя – и по степени вовлечённости в литургику, и по ключевому слову «смятение» (почему Н. Себелев вынес его в заголовок, остаётся только гадать):
И знаешь, такое смятение в храме |
Стихосложением Никанор Себелев увлекся ещё в школьные годы, и примерно в то же время в нём начала пробуждаться пока ещё смутная, неотчётливая тяга к духовной стезе, которая и станет впоследствии его путеводной звездой. Не вступая ни в какие творческие союзы (возможно, из опасений подпасть под чьё-либо влияние), он, тем не менее, много общался как с московскими концептуалистами (Л. С. Рубинштейном, Д. А. Приговым), так и с представителями петербургского литературно-художественного андегрунда, в частности, с поэтом и прозаиком Георгием Сомовым[2], очень внимательно отнёсшимся к опытам Никанора Себелева, не претендовавшего на какую бы то ни было рецепцию и равнодушно относившегося к известности.
Кто мне споёт об этом, кто сыграет? |
Сомов горячо поддержал идею Никанора о том, что хорошо бы писать не от себя, а словно бы «транслировать», не творить в общепринятом смысле, но стремиться к сотворчеству с самим Творцом всего сущего. «Пиши, как на душу ложится: коряво, ломко, – говорил он, – пиши без посыла, без конструкта, без базы; отбрось ритм и размер, который скачет, как жеребец; откажись от основы, от композиции»[3].
- ↑ Цитата из очерка Геннадия Кацова «Михаил Гронас: "Забыть значит начать быть"», опубликованного в «Эмигрантской лире» № 50.
- ↑ О Сомове см. здесь: "Онлайн-энциклопедия Лавки писателей". Кстати, я лично Георгия Сомова помню очень хорошо: вечно взъерошенный, в обличьи парии, этот прихрамывающий, грузный острослов обладал большим авторитетом в питерском художественном подполье, так как ухитрился ещё в брежневские времена опубликовать в недосягаемом тогда «Новом журнале» отрывок своего романа об А. С. Пушкине.
- ↑ Кстати, при таком подходе и временна́я несогласованность глаголов в последней строчке процитированного отрывка («не сказав» – деепричастие завершенного типа, относящееся к прошедшему времени; «не молча» – незавершенный тип действия, относящийся скорее к настоящему времени) вовсе не выглядит грамматическим ляпсусом.
Тяготея к «прикровенности» в Боге, к особого рода анахоретству, Себелев поначалу увлекся Дурылинскими идеями, прошел через толстовство и имяславчество (Лосев, Флоренский). Со слов самого Никанора нам известно, что «Роза Мира» произвела на него не столь сильное впечатление, как поэзия Даниила Андреева, а на его дальнейшее становление особенно повлияла книга святителя Луки (Войно-Ясенецкого) «Дух, душа, тело», которую он раздобыл в машинописном виде. С течением времени Никанор Себелев всё глубже погружался в богословие, а свои поэтические изыскания воспринимал как сугубо частное дело. При этом он окончательно определился с манерой письма и, продолжая развивать установку, сформулированную Сомовым, создал несколько поэтических книг-манускриптов никуда их не рассылая и никому не показывая, так как стремился сохранить в тайне лирическую сторону своей натуры. Его стихи были начисто лишены той восторженно-наивной спекулятивности, которой пронизана практически вся так называемая православная поэзия, публикуемая в журнале «Фома» и целом сонме прочих «елейных» изданий.
Блядство кругом, |
Самобытная поэтика Никанора Себелева, усложнённая редкими, малочастотными словосочетаниями, напоминает автоматическое письмо сюрреалистов, пропущенное сквозь призму радикального народнического самосознания (от протопопа Аввакума до Н. Клюева и А. Добролюбова[2]). Последних двух поэтов объединяла восходящая к хлыстовству доминанта богоискательства, проявлявшаяся в деконструкции словесных гармоний, на грани маньеризма и дислексии (у позднего Добролюбова – вплоть до полного отрицания как речи, так и письма). Некоторые строфы Себелева прописаны как ребусы, не имеющие разгадки, своего рода дзенские коаны:
В календаре рассчитан каждый день, |
Ниже мы воспроизводим одну из схем парижского мистика архимандрита Евфимия (Вендта, 1894-1973), которая, как нам кажется, как нельзя лучше выражает суть «календарной» строфы Н. Себелева. Градации освещённости заданы здесь как комбинаторные сочетания света (Солнце) и тьмы (Луна).
Попытку заложить основы схематизации всего сущего – мироздания, явлений природы и т. п., вплоть до божественных предопределений – предпринял в своих математических трудах польский мессианист Юзеф Гоэнэ-Вронский (1776–1853). Обладая чертёжными навыками и богатым воображением, архимандрит Евфимий представил на «Атласе 22» идеальную и неизменную комбинацию, своего рода божественную партитуру, которую, по его мнению, пытается исполнить сотворённая Богом природа. Очевидно, однако, что в зависимости от геолокализации и времени года, а также с учетом разнообразных природных флуктуаций Солнце и Луна могут существенно отклоняться от заявленных в партитуре соотношений (сюда не вписывается, например, полярная ночь). В данной схеме импонирует прежде всего демиургический размах её создателя, ну, а что же касается нюансов... они остаются, так сказать, ad libitum.
В поисках идеалов раннехристианской соборности Никанор Себелев прошёл трудным путем духовных мытарств[3], и в итоге, не удовлетворившись ни одной из существующих в России юрисдикций, он вновь оказался на Кипре, настроившись на то, чтобы в одностороннем порядке, вдали от дрязг и искажений[4], строить собственную линию богообщения.
- ↑ Смара́гд (из греч. σμάραγδος, зелёный) – устаревшее название для драгоценных камней насыщенного зелёного цвета, из современного языка совершенно вытеснено изумрудом.
- ↑ Биографию А. М. Добролюбова см. здесь (открывать в новой вкладке). См. также: Н. А. Бердяев. «Духовное христианство и сектантство в России» (открывать в новой вкладке). О творчестве: М. Ю. Богатырев. «Лакуна и интонация в стихотворении А. М. Добролюбова «Печаль»(открывать в новой вкладке).
- ↑ Он не обрел искомой благодати ни у «зарубежников» в РПЦЗ, ни в автономной церкви (РПАЦ). РПЦЗ или Русская православная церковь за рубежом возникла в 1920 году как объединение клириков и мирян, оказавшихся в эмиграции вследствие революции 1917 года и поражения Белого движения. Со сложной историей её постепенного расщепления и внутренних разногласий можно поверхностно ознакомиться по ссылке. РПАЦ – Автономная (или Свободная) церковь с центром в городе Суздале (1990-е гг., так называемый «Суздальский раскол») и с весьма конфликтной историей, не имеющая евхаристического общения ни с одной из Поместных православных церквей.
- ↑ Которые неминуемо захлестывают любые герметические сообщества, в том числе и религиозные.
Никанор собирал маслины, стручки каробового дерева и экспериментировал с благовонными растениями, составляя ароматы для дальнейшего использования их в богослужении:
Босвеллии[1] потрескалась кора, |
Поселившись в заброшенном скиту, Никанор изредка появлялся на службах в Архиепископии в Никосии, а в монастыре на Пафосе ему иногда разрешали прислуживать. Он состоял в переписке с общиной Тэзе[2] и с братом Роже лично[3], пытаясь внедрить на Кипре опыт молчальников-экуменистов (в чём, впрочем, не преуспел).
Намотаю душу на веретено, |
Собственно, «иероглиф сна» рельефно обозначен в стихотворении «Листва под снегом...», где невесть откуда взявшиеся персонажи из детского фильма убегают по световому лучу «обратно, в кинопленку», словно бы в подтверждение тезисов Бодрийяра о недостоверности мира, о тотальном симулякре (позволим себе процитировать текст целиком, без лакун):
Листва под снегом, |
Хаотическое ветвление образности не лишает эти стихи внутренней достоверности, оно свидетельствует – как в целом ряде мистических текстов – об атмосфере духовного просветления.
- ↑ Босвеллия (лат. Boswéllia) – род деревьев семейства Бурзеровые, распространённых в тропических районах Африки и Азии (в частности, на полуострове Сомали), известна также как «ладанное дерево»: из неё методом подсочки древесины добывается ароматная психоактивная камеде-смола, древнейшее благовоние, используемое наряду с миррой во многих религиозных церемониях.
- ↑ Тэзе́ (фр. Taizé) — христианская экуменическая община, находящаяся во французском департаменте Сона и Луара, в Бургундии
- ↑ Вплоть до его трагической гибели 16 августа 2005 г., когда 90-летний Роже Шютц был зарезан во время литургии душевнобольной прихожанкой.
- ↑ Коклюшки – инструмент кружевниц, действительно, по форме очень напоминающий колки гитары и др. струнных инструментов.
- ↑ Корюшка на гербах встречается довольно редко: это мог бы быть внесословный (купеческий) герб семейства Вандышевых из Домодедова (XIX в.) с девизом «Labore et zelo» – «с трудом и усердием» (такой же девиз был и у украинских дворян Безбородько). Здесь же имеется в виду герб города Переславля-Залесского.
- ↑ Во французском языке уключина – «la dame de nage», буквально «дама плавания» (ср.: Notre Dame, Богородица). То есть, расширительно (и вряд ли для кого-либо из читателей очевидно), «уключина в полынье» – это богородичная икона, плывущая во вневременном контуре (примечание составлено по материалам переписки с автором стихотворения – М. Б.).
- ↑ Керн – цилиндрический столбик горной породы, образец, извлеченный из скважины. В данном случае – скважина во льду.
Будучи сориентировано на поиск «киприотских» коннотаций в подборке Н. Себелева (и прежде всего в стихотворении «Листва под снегом…»), мета-сознание ИИ выдаёт следующее описание.
Свои сопоставления ИИ подкрепляет примером из поэзии Никанора Себелева, подобранным по сугубо формальному признаку – по частоте употребления слова «звёзды». За кадром остаются иронические нюансировки аллитераций, и в итоге пример сей доказателен лишь в плане демонстрации абсолютной неонтологичности (а соответственно и нелогичности, точнее, «врождённого» не-до-абсурдизма) искусственного разума:
Я смотрю на звезды |
Для нас и без механической филологИИ несомненно одно: Никанор Себелев – поэтический самородок, запечатлевший в себе исторические и географические аллюзии на Средиземноморский Восток с его подземными гробницами царей и песчаными отмелями. Однако парадокс состоит в том, что в стихах Себелева нет нигде прямых упоминаний Кипра, как не артикулированы в них напрямую и глубинные антиномии богословской проблематики, в которой автор весьма сведущ. Его поэтика складывается из непрямого говорения, из бормотания (здесь так и хочется ещё раз сослаться на Г. Кацова, сумевшего очень верно обозначить стилистику другого поэта, Михаила Гронаса, как когнитивизм – только в нашем случае уместна будет уточняющая приставка «квази-»). Запевшие в унисон песчинки («Время»; см. следующую цитату), срезанный и растаявший пласт ледяного (sic) керна, созвездие взглядов, которое смотрит на Звезду («Листва под снегом») – словом, едва ли не всё, что Себелев оставляет читателю в открытом доступе, апеллирует не к пониманию, но, скорее, является триггером тотального недоумения.
Думается, что эта стилистическая особенность (назовем её "сокрытие предпосылок") станет камнем преткновения для будущих исследователей творчества поэта (ежели таковые появятся). Например, стихотворение «Листва под снегом...», разбитое на 9 условных строф, приходится перечитывать в обратном порядке. Так, возвратившись от слов «Свинье отрада – стручки хрустят» (начало восьмой строфы) к «каробовому портрету ветвей разворошённых» (конец второй строфы), можно обнаружить образ Блудного сына, разъятый и спрятанный между обрывочными коннотациями к двум Царствам: земному и небесному. На Кипре в древности семена каробового дерева (keration по-гречески) использовались торговцами в качестве гирек, они весили 0,2 грамма (отсюда произошло однокоренное слово – «карат»). Ну, а Блудный сын, согласно евангельскому преданию, дойдя до крайней степени обнищания и позора, вынужден был питаться каробовыми стручками вместе со свиньями.
От продвижения по лестнице церковной иерархии Никанор Себелев отказался; вернувшись в Россию после многих лет полузатворничества на Кипре, он продолжает вести уединённый образ жизни, а в часы досуга помимо поэзии увлекается моделированием, склеивая из спичек миниатюрные макеты храмов. В конце концов немногочисленные мирские друзья убедили Никанора Себелева проявиться на литературных горизонтах, и он решился-таки нарушить свой многолетний обет молчания, предоставив редакции «Эмигрантской лиры» подборку своих стихов.
(1).png)
Чтобы завершить очерк о поэтическом самородке, не желающем раскрываться в актуальном времени и словно бы затаившемся на перекрестье культур и вероисповедных истин, мне хочется привести ещё несколько строк Н. Себелева, по настроению перекликающихся со стихами недавно скончавшегося якутского автора Николая Штромилло (1964-2025)[1] и совершенно выбивающихся из характерной для Себелева «внеземной» парадигмы. Здесь наш поэт, до сих пор пребывавший в абсолютном отстранении от катаклизмов и перипетий общественно-политического содома, неожиданно обращает своё лицо к современности и начитает говорить о ней, перечисляя в назывном порядке весь её ужас:
Город стонет. |
- ↑ Этот пронзительный поэт (ученик Е. Рейна) и автор-песенник последние 15 лет жил в интернате для неимущих в городе Лесосибирске; ознакомиться с его текстами можно по ссылке: https://moskvam.ru/publications/publication_2132.html.
Приложение
Н. Себелев
Цикл «Время»
(редактура и разбивка на малые формы – М. Б.)
1. У неба (в календаре) |
Copyright © Михаил Богатырев
|
Данное произведение является собственностью своего правообладателя и представлено здесь исключительно в ознакомительных целях. Если правообладатель не согласен с публикацией, она будет удалена по первому требованию. / This work belongs to its legal owner and presented here for informational purposes only. If the owner does not agree with the publication, it will be removed upon request. |
