Гёльдерлин в переводах Куприянова

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску
Гёльдерлин в переводах Куприянова
автор Фридрих Гёльдерлин (1770—1843), пер. Вячеслав Глебович Куприянов (р. 1939)
Язык оригинала: немецкий. — Источник: Из антологии «Зарубежная поэзия в переводах Вячеслава Куприянова», «Радуга», 2009.


ФРИДРИХ ГЁЛЬДЕРЛИН (1770—1843)




An eine Rose


Ewig trägt im Mutterschoße,
Süße Königin der Flur!
Dich und mich die stille, große,
Allbelebende Natur;
Röschen! unser Schmuck veraltet,
Stürm' entblättern dich und mich,
Doch der ewge Keim entfaltet
Bald zu neuer Blüte sich.


К РОЗЕ


Вечно плод в своем бутоне
Роза нежная несет.
Пусть краса и жизнь на склоне,
И настанет час невзгод,

Роза, мы увянем тоже,
Отцвести нам суждено,
Но взрастят, кто нас моложе
Жизни свежее зерно!


HYPERIONS SCHICKSALSLIED


Ihr wandelt droben im Licht
   Auf weichem Boden, selige Genien!
      Glanzende Götterlüfte
         Rühren euch leicht,
            Wie die Finger der Künstlerin
               Heilige Saiten.
 
Schicksallos, wie der schlafende
   Säugling, atmen die Himmlischen;
      Keusch bewahrt
         In bescheidener Knospe,
            Blühet ewig
               Ihnen der Geist,
                  Und die seligen Augen
                     Blicken in stiller
                        Ewiger Klarheit.
 
Doch uns ist gegeben,
   Auf keiner Stätte zu ruhn,
      Es schwinden, es fallen
         Die leidenden Menschen
            Blindlings von einer
               Stunde zur andern,
                  Wie Wasser Voll Klippe
                     Zu Klippe geworfen,
                        Jahr lang ins Ungewisse hinab.


ПЕСНЬ СУДЬБЫ ГИПЕРИОНА


Витаете в горнем свету,
  На мягком подножье, Благие!
    Божественный дух
      Вас облачает в блики –
         Так трогают пальцы арфистки
            Струны святые.

Безмятежно младенчески
  Дыханье сна небесного;
    Чисто покоясь
        В застенчивых почках,
           Вечно цветет
              Ваша душа,
                 Блаженный взор
                    В тишь устремлен
                       К ясности вечной.

А нам суждено
  Блуждать бесприютно,
    Страждущий люд
      Вечно в пути
         От часа слепого
           К слепому часу,
             Словно вода
                От утеса к утесу,
                   В вечных поисках бездны.




[DA ICH EIN KNABE WAR . . .]


Da ich ein Knabe war,
Rettet' ein Gott mich oft
Vom Geschrei und der Rute der Menschen,
Da spielt ich sicher und gut
Mit den Blumen des Hains,
Und die Lüftchen des Himmels
Spielten mit mir.
Und wie du das Herz
Der Pflanzen erfreust,
Wenn sie entgegen dir
Die zarten Arme strecken,
So hast du mein Herz erfreut,
Vater Helios! und, wie Endymion,
War ich dein Liebling,
Heilige Luna!
O all ihr treuen
Freundlichen Götter!
Daß ihr wüßtet,
Wie euch meine Seele geliebt!
Zwar damals rief ich noch nicht
Euch mit Namen, auch ihr
Nanntet mich nie, wie die Menschen sich nennen,
Als kennten sie sich.
Doch kannt ich euch besser,
Als ich je die Menschen gekannt,
Ich verstand die Stille des Äthers,
Der Menschen Worte verstand ich nie.
Mich erzog der Wohllaut
Des säuselnden Hains
Und lieben lernt ich
Unter den Blumen.
Im Arme der Götter wuchs ich groß

КОГДА Я БЫЛ ДИТЯ…


Когда я был дитя,
Бог меня часто спасал
От суда и крика людского,
Я безмятежно играл
С цветами зеленых рощ,
И ветерки небес
Играли со мной.

Как же, сердце, ты
Радовалось траве,
Как та навстречу тебе
Тянула руки свои.

Так же радовал сердце ты,
Отец Гелиос! И, словно Эндимион,
Твоим я был милым,
Луна святая!

О, вы, мне верные
Благие боги!
Вы бы знали,
Как душа моя вас любила!

Пусть еще тогда я не звал
По именам вас, и вы
Так меня не звали, как люди
Именуют друг друга.

Но знал я вас лучше,
Чем когда-либо знал людей,
Я внимал тишине эфира,
Слов людских я не понимал.

Я взращен глаголом
Благозвучных рощ,
Я любить учился
Среди цветов.

На ладони богов я рос.


DIE VÖLKER SCHWIEGEN, SCHLUMMERTEN…


Die Völker schwiegen, schlummerten, da sahe
Das Schicksal, daß sie nicht entschliefen, und es kam
Der unerbittliche, der furchtbare
Sohn der Natur, der alte Geist der Unruh.
Der regte sich, wie Feuer, das im Herzen
Der Erde gärt, das wie den reifen Obstbaum
Die alten Städte schüttelt, das die Berge
Zerreißt, und die Eichen hinabschlingt und die Felsen.
 
Und Heere tobten, wie die kochende See.
Und wie ein Meergott, herrscht' und waltete
Manch großer Geist im kochenden Getümmel.
Manch feurig Blut zerrann im Todesfeld
Und jeder Wunsch und jede Menschenkraft
Vertobt auf Einer da, auf ungeheurer Walstatt,
Wo von dem blauen Rheine bis zur Tyber
Die unaufhaltsame, die jahrelange Schlacht
In wilder Ordnung sich umherbewegte.
Es spielt' ein kühnes Spiel in dieser Zeit
Mit allen Sterblichen das mächtge Schicksal.
 
Und blinken goldne Früchte wieder dir,
Wie heitre holde Sterne, durch die kühle Nacht
Der Pomeranzenwälder in Italien.



Народы, смолкнув, безмятежно спали...




Народы, смолкнув, безмятежно спали,
Но рок смутил их сон, и вот пришел
И ужасающий и непреклонный
Природы сын, тревоги древний дух.
Он вспыхнул, как огонь, что в самом сердце
Земли пылал, он, как с деревьев зрелые плоды,
Седые отрясает города и горы в трепет
Приводит, круша дубы и низвергая скалы.

И полчища нахлынули, как море,
Великий дух в свирепом урагане,
Как бог морской, вселенной верховодил,
И кровь огнем текла на поле смерти,
Любую человеческую силу
Ломил злой гений в грозном поединке.
От голубого Рейна и до Тибра
Годами длилась яростная битва,
Чтоб стать предтечей дикого порядка,
Со всеми смертными отважную игру
Здесь выиграла дерзая судьба.

Вновь золотые вспыхнули плоды
Как звезды горние сквозь стужу ночи,
Над померанцами италийских рощ…

ЭПИГРАММЫ


GUTER RAT


Hast du Verstand und ein Herz, so zeige nur eines von beiden,
   Beides verdammen sie dir, zeigest du beides zugleich.

ДОБРЫЙ СОВЕТ


Сердце имея и ум, проявляй либо то, либо это,
   Вместе выкажешь их, вместе тебя проклянут.

DIE BESCHREIBENDE POESIE


Wißt! Apoll ist der Gott der Zeitungsschreiber geworden
   Und sein Mann ist, wer ihm treulich das Factum erzählt.

ОПИСАТЕЛЬНАЯ ПОЭЗИЯ


Богом газетных писак Аполлон почитается ныне,
   Ныне избранник его фактов надежный слуга.

FALSCHE POPULARITÄT


O der Menschenkenner! er stellt sich kindisch mit Kindern
  Aber der Baum und das Kind suchet, was über ihm ist.

ФАЛЬШИВАЯ ПОПУЛЯРНОСТЬ


О знаток человека! Перед детьми он ребячлив;
   Дерево же и дитя высшего ищут вокруг.

ПРОΣ ЕАYТОN


Lern im Leben die Kunst, im Kunswerk lerne das Leben,
   Siehst du das eine recht, siehst du das andere auch.

К ЧИТАТЕЛЮ


В жизни искусство ищи, и в искусстве явление жизни,
   Верно увидишь одно, верно второе поймешь.

SOPHOKLES


Viele versuchen umsonst das freudigste freudig zu sagen,
   Hier spricht endlich es mir, hier in der Trauer sich aus.

СОФОКЛ


Тщетно иные пытались радостно выразить радость,
   Слышу ее наконец высказанной через печаль.

DER ZÜRNENDE DICHTER


Fürchtet den Dichter nicht, wenn er edel zürnet, sein Buchstab
   Tötet, aber es macht Geiser lebendig der Geist.

СЕРДИТЫЙ ПОЭТ


Злости поэта не бойтесь, пусть буквой она убивает,
   Духом же ясным своим мысль оживляет в сердцах.

WURZEL ALLES ÜBELS


Einig zu sein, ist göttlich und gut; woher ist die Sucht denn
   Unter den Menschen, dass nur Einer und Eines nur sei?

КОРЕНЬ ВСЕХ ЗОЛ


Благо едиными быть и божественно; только откуда
   Эта страсть к Одному, вера только в Одно?

ADVOCATUS DIABOLI


Tief im Herzen haß ich den Troß der Despoten und Pfaffen
   Aber noch mehr das Genie, macht es gemein sich damit.

АДВОКАТ ДЬЯВОЛА


Проклято будет навек единенье святош и тиранов,
   Гений будь проклят вдвойне, ищущий славы у них!


DIE EICHBÄUME


Aus den Gärten komm ich zu euch, ihr Söhne des Berges!
Aus den Gärten, da lebt die Natur geduldig und häuslich,
Pflegend und wieder gepflegt mit dem fleißigen Menschen
zusammen.
Aber ihr, ihr Herrlichen! steht, wie ein Volk von Titanen
In der zahmeren Welt und gehört nur euch und dem Himmel,
Der euch nährt' und erzog, und der Erde, die euch geboren.
Keiner von euch ist noch in die Schule der Menschen gegangen,
Und ihr drängt euch fröhlich und frei, aus der kräftigen Wurzel,
Untereinander herauf und ergreift, wie der Adler die Beute,
Mit gewaltigem Arme den Raum, und gegen die Wolken
Ist euch heiter und groß die sonnige Krone gerichtet.
Eine Welt ist jeder von euch, wie die Sterne des Himmels
Lebt ihr, jeder ein Gott, in freiem Bunde zusammen.
Könnt ich die Knechtschaft nur erdulden, ich neidete nimmer
Diesen Wald und schmiegte mich gern ans gesellige Leben.
Fesselte nur nicht mehr ans gesellige Leben das Herz mich,
Das von Liebe nicht läßt, wie gern würd ich unter euch wohnen!


ДУБЫ


Из садов я пришел к вам, о дети нагорий!
Из садов, где природа ютится ручная,
В неге и негу даря, совокупно с прилежным народом.
Но вы, великие, стоите, как племя титанов,
В этом мире покорном, себе лишь да небу подвластны,
Что поит вас и холит, да земле, что вас породила.
Никто из вас не изведал школу людскую,
Вы стремитесь легко и свободно из крепкого корня,
Не стесняя друг друга, держа, словно жертву орел,
Мощной хваткой пространство, и облака задевает
Ваша задорная, мощная, солнцеподобная крона.
Каждый из вас это мир, как небесные звезды,
Вы живете, как боги, и вместе вы вольное братство.
Если б мог я вынести рабство, не питал бы я зависть
К вашему лесу и свыкся бы с жизнью всеобщей.
Если б к жизни всеобщей не был прикован я сердцем,
Если б не узы любви, я бы с вами навеки остался.


HEIDELBERG


Lange lieb' ich dich schon, möchte dich, mir zur Lust,
   Mutter nennen, und dir schenken ein kunstlos Lied,
      Du, der Vaterlandsstädte
         Ländlichschönste, so viel ich sah.
 
Wie der Vogel des Walds über die Gipfel fliegt,
   Schwingt sich über den Strom, wo er vorbei dir glänzt,
      Leicht und kräftig die Brücke,
         Die von Wagen und Menschen tönt.
 
Wie von Göttern gesandt, fesselt' ein Zauber einst
   Auf die Brücke mich an, da ich vorüber ging,
      Und herein in die Berge
         Mir die reizende Ferne schien,
 
Und der Jüngling, der Strom, fort in die Ebne zog,
   Traurigfroh, wie das Herz, wenn es, sich selbst zu schön,
      Liebend unterzugehen,
         In die Fluten der Zeit sich wirft.
 
Quellen hattest du ihm, hattest dem Flüchtigen
   Kühle Schatten geschenkt, und die Gestade sahn
      All' ihm nach, und es bebte
         Aus den Wellen ihr lieblich Bild.
 
Aber schwer in das Tal hing die gigantische,
   Schicksalskundige Burg nieder bis auf den Grund,
      Von den Wettern zerrissen;
         Doch die ewige Sonne goß
 
Ihr verjüngendes Licht über das alternde
   Riesenbild, und umher grünte lebendiger
      Efeu; freundliche Wälder
         Rauschten über die Burg herab.
 
Sträuche blühten herab, bis wo im heitern Tal,
   An den Hügel gelehnt, oder dem Ufer hold,
      Deine fröhlichen Gassen
         Unter duftenden Gärten ruhn.


ГЕЙДЕЛЬБЕРГ


Ты мне издавна мил, я бы хотел всегда
 Сыном зваться твоим, песню тебе сложить
  О, возлюбленный город,
   Самый лучший в моей стране.

Словно птица лесов, вровень с вершинами
 Над рекою твоей, струями блещущей,
  Мост надежный протянут
   И легко под шагом звенит.

Дух, посланец богов, часто здесь на мосту
  Нисходил на меня, чарами сковывал,
    Мне сияли и склоны,
      И вершины окрестных гор.

В даль раздольных долин юный бежал поток,
  Грустно-радостный, как сердце любящее,
    Когда манит его разлука
      Броситься в струи времен.

Ты струишь родники, тени даришь ему,
  Смотрят вослед беглецу горы суровые,
    Им возвращает поток
      Отражений дрожащих цепь.

Как опасно навис там над долиною
  Всей громадой своей замок, судьбы оплот,
    Ветхий от непогоды!
      Тихо вечное солнце льет

На дряхлеющий кров свой молодящий свет,
  Всюду стены увил зеленью свежей плющ,
    И леса дружелюбно
      Вкруг руины шумят листвой.

Весь в цветущих кустах склон до подножия,
  И к холмам прислоняясь, или к к берегу
    Все твои переулки
      Дышат цветом садов твоих.


IM WALDE


Aber in Hütten wohnet der Mensch, und hüllet
sich ein ins verschämte Gewand, denn inniger
ist achtsamer auch und daß er bewahre den Geist,
wie die Priesterin die himmlische Flamme,
dies ist sein Verstand.
Und darum ist die Willkür ihm und höhere Macht
zu fehlen und zu vollbringen dem Götterähnlichen,
der Güter gefährlichstes, die Sprache dem Menschen
gegeben, damit er schaffend, zerstörend, und
untergehend, und wiederkehrend zur ewiglebenden,
zur Meisterin und Mutter, damit er zeuge, was
er sei geerbet zu haben, gelernt von ihr, ihr
Göttlichstes, die allerhaltende Liebe.


В ЛЕСУ


Обитает в хижинах человек, и тело свое
прикрывает стыдливой одеждой, в себе же
он еще сокровенней, и он свой дух сохраняет,
словно жрица небесное пламя,
вот его разумный обычай.
И потому для свободы и власти высокой,
чего не хватало для полноты богоподобному,
опаснейшее из благ, речь дана человеку,
дабы он, творя, разрушая и падая, к вечной
жизни вновь возвращался, к мастерице и матери,
дабы наследство ее приумножал, у нее бы учился,
у божественной, вседержащей любви.


ABBITTE


Heilig Wesen! gestört hab ich die goldene
  Götterruhe dir oft, und der geheimeren,
    Tiefern Schmerzen des Lebens
      Hast du manche gelernt von mir.

O vergiß es, vergib! gleich dem Gewölke dort
  Vor dem friedlichen Mond, geh ich dahin, und du
    Ruhst und glänzest in deiner
      Schöne wieder, du süßes Licht!


МОЛЬБА


Жизнь святая! Посмел я нарушить божественный
  Твой блаженный покой, самые тайные
    Скорби судьбы задели
       И тебя по моей вине.

О забудь же, прости! Облаком я пройду
  С мирного лика луны навсегда, а ты
    Вновь прекрасно сияя,
      Безмятежной останься, свет!


DIOTIMA


Du schweigst und duldest, und sie verstehen dich nicht,
  Du heilig Leben! welkest hinweg und schweigst,
    Denn ach, vergebens bei Barbaren
      Suchst du die Deinen im Sonnenlichte,

Die zärtlichgroßen Seelen, die nimmer sind!
  Doch eilt die Zeit. Noch siehet mein sterblich Lied
    Den Tag, der, Diotima! nächst den
      Göttern mit Helden dich nennt, und dir gleicht.


ДИОТИМА


Молчишь и терпишь ты, никем не понятая,
  Святая жизнь! Ты, увядая, молчишь,
    Увы, средь варваров напрасно
      Ты ищешь близких при свете солнца,

Нежномудрых душ ищешь, коих нет нигде!
  Но близок час! Узрит еще песнь моя
….Тот день, когда тебя причислят
……К богам и гениям, тебя, Диотима!


EHMALS UND JETZT


In Jüngern Tagen war ich des Morgens froh,
Des Abends weint ich; jetzt, da ich älter bin,
  Beginn ich zweifelnd meinen Tag, doch
    Heilig und heiter ist mir sein Ende.


ПРЕЖДЕ И ТЕПЕРЬ


В юные дни всегда я ликовал с утра,
  Вечером слезы лил; а как я старше стал,
    Встречаю новый день сомненьем,
      Блажен и весел на его закате.


DIE KÜRZE


„Warum bist du so kurz? liebst du, wie vormals, denn
        Nun nicht mehr den Gesang? fandst du, als Jüngling, doch,
       In den Tagen der Hoffnung,
          Wenn du sangest, das Ende nie!"

Wie mein Glück, ist mein Lied. - Willst du im Abendrot
Froh dich baden? hinweg ist's! und die Erd ist kalt,
   Und der Vogel der Nacht schwirrt
      Unbequem vor das Auge dir.


КРАТКОСТЬ


«Что же краток ты стал? уж, как прежде, свой
   Ты не любишь напев? вспомни, юношей ты
    Если пел в дни надежды,
      Без конца была песнь твоя!»

Песнь и счастье - одно. Хочешь в вечерней мгле
   След восторга найти? Тщетно! Земля сыра,
     И взлет птицы полночной
       Лишь досада твоим глазам.


MENSCHENBEIFALL


   Ist nicht heilig mein Herz, schöneren Lebens voll,
   Seit ich liebe? warum achtetet ihr mich mehr,
      Da ich stolzer und wilder,
         Wortereicher und leerer war?

Ach! der Menge gefällt, was auf den Marktplatz taugt,
   Und es ehret der Knecht nur den Gewaltsamen;
      An das Göttliche glauben
         Die allein, die es selber sind.


МИРСКАЯ СЛАВА


Нынче сердце мое жизни святой полно,
  Счастлив я и люблю! Вы же внимали мне
     Лишь когда я гордыни
        Суесловья исполнен был.

Привлекает толпу лишь гомон рыночный,
  И в чести у раба лишь сила властная.
     Чтит божественный образ
          Лишь кто богу подобен сам.



DIE SCHEINHEILIGEN DICHTER


Ihr kalten Heuchler, sprecht von den Göttern nicht!
Ihr habt Verstand! ihr glaubt nicht an Helios,
  Noch an den Donnerer und Meergott;
    Tot ist die Erde, wer mag ihr danken? -

Getrost ihr Götter! zieret ihr doch das Lied,
Wenn schon aus euren Namen die Seele schwand,
  Und ist ein großes Wort vonnöten,
    Mutter Natur! so gedenkt man deiner.


ПОЭТЫ-ЛИЦЕМЕРЫ


Племя ханжеское, хоть о богах молчи,
  Холод в ваших умах, ничто вам Гелиос,
    И бог морей, и громовержец,
      Земля мертва, кому вас чествовать?
  
Утешьтесь боги! Вами украшена песнь,
  Пусть даже из ваших имен душа вынута,
    А есть нужда в высоком слове,
      Мать-Природа, тебя помянем!


SOKRATES UND ALCIBIADES


„Warum huldigest du, heiliger Sokrates,
       Diesem Jünglinge stets? kennest du Größers nicht?
      Warum siebet mit Liebe,
          Wie auf Götter, dein Äug auf ihn?"

    Wer das Tiefste gedacht, liebt das Lebendigste,
    Hohe Jugend versteht, wer in die Welt geblickt,
       Und es neigen die Weisen
           Oft am Ende zu Schönem sich.


СОКРАТ И АЛКИВИАД


«Блаженный Сократ, что же ты чествуешь
   Этакого юнца? Нет никого почтеннее?
     На него взираешь, как будто
       Он к сонму богов причтен?»

Кто глубины познал, влюблен в живейшее,
  Зоркий зрит возвышенность юности,
    И к прекрасному склонен
      На своем закате мудрец,


GEH UNTER, SCHONE SONNE…


Geh unter, schöne Sonne, sich achteten
..Nur wenig dein, sie kannten dich, Heilige, nicht,
    Denn mühelos und stille bist du
      Über den Mühsamen aufgegangen.

Mir gehst du freundlich unter und auf, o Licht !
  Und wohl erkennt mein Auge dich, Herrliches !
    Denn göttlich stille ehren lernt ich,
      Da Diotima den Sinn mir heilte.

O du des Himmels Botin ! wie lauscht ich dir !
  Dir Diotima ! Liebe ! wie sah von dir
    Zum goldnen Tage dieses Auge
      Glänzend und dankend empor. Da rauschten

Lebendiger die Quellen, es atmeten
  Der dunkel Erde Blüten mich liebend an,
    Und lächelnd über Silberwolken
      Neigte sich segnend herab der Aether.

ЗАЙДИ ЖЕ, СОЛНЦЕ МИЛОЕ


Зайди же, солнце милое, внемлют ли
  Они тебе? Им святость неведома,
     Когда беспечно ты и тихо
       Над озабоченными восходишь.

А для меня ты восходишь дружески,
  И твой закат для меня озарение!
    Я чту божественное чутко,
      Дух мой тогда Диотима лечит

Своей любовью! Как солнце мне она,
  Я внимал ей одной, и как сиял тогда
     Мой взор и преданно и нежно,
       Ей навстречу. И как шумели

Ручьи живые! Травы земли глухой
  Каждым цветком ко мне ластились;
     И в ясном небе, улыбаясь,
       Благословлял меня Эфир свыше.


DIE GÖTTER


Du stiller Aether! immer bewahrst du schön
   Die Seele mi rim Schmerz, und es adelt sich
     Zur Tapferkeit vor deinen Strahlen,
       Helios! oft die empörte Brust mir.

Ihr guten Götter! arm ist, wer euch nicht kennt,
  Im rohen Busen ruhet der Zwist ihm nie,
    Und Nacht ist ihm die Welt und keine
      Freude gedeihet und kein Gesang ihm.

Nur ihr, mit eurer ewigen Jugend, nährt
  In Herzen, die euch lieben, den Kindersinn,
    Und laßt in Sorgen und in Irren
      Nimmer den Genius sich vertrauern.
  
  

БОГИ


Ты, тихий эфир! Бережно ты хранишь
  Душу мою в беде, и приводишь ты
    К отваге ясными лучами,
       Гелиос! возмущенную душу мою.

Вы, боги, добры! Нищ, кто не знает вас,
  В черствой груди его раздор свирепствует,
    Мрак в его мире, даже песня
       Духом своим ему не в радость.

Лишь вы, своей юностью вечной питаете
   В сердцах, любимых вами, ребячество,
     И в заблужденьях и в заботах
        Одиноким не оставите гения.


GÖTTER WANDELTEN EINST…


Götter wandelten einst bei Menschen, die herrlichen Musen
   Und der Jüngling, Apoll, heilend, begeisternd wie du.
Und du bist mir, wie sie, als hätte der Seligen Einer
   Mich ins Leben gesandt, geh ich, es wandelt das Bild
Meiner Heldin mit mir, wo ich duld und bilde, mit Liebe
   Bis in den Tod, denn dies lernt ich und hab ich von ihr.
 
Laß uns leben, o du, mit der ich leide, mit der ich
   Innig und glaubig und treu ringe nach schönerer Zeit.
Sind doch wirs! und wüßten sie noch in kommenden Jahren
   Von uns beiden, wenn einst wieder der Genius gilt,
Sprachen sie: es schufen sich einst die Einsamen liebend
   Nur von Göttern gekannt ihre geheimere Welt.
Denn die Sterbliches nur besorgt, es empfangt sie die Erde,
   Aber näher zum Licht wandern, zum Aether hinauf
Sie, die inniger Liebe treu, und göttlichem Geiste
   Hoffend und duldend und still über das Schicksal gesiegt.


НЕКОГДА БОГИ С ЛЮДЬМИ…


Некогда боги с людьми и блестящие музы водились,
  И молодой Аполлон, солнечный, чуткий, как ты.
Ты же, ты вестница их, словно свыше один из священных
  В жизнь мою вдунул тебя; образ сопутствует твой
Боли моей и судьбе, проникая в любое творенье,
  Вплоть до поры, как умру, смертью уверясь в тебе.
Дай же нам в жизни пожить, ты, с кем рядом горю и страдаю,
  Ты, с кем я устремляюсь к солнцу ясных времен.
Есть мы и будем! О нас будут знать и в грядущие годы,
  Вспомнят о нас о двоих, гения суть отыскав,
Скажут: однажды, любя, одиночество вынесли двое,
  Мир потайной сотворив, явственный только богам.
Кто лишь о смертном печется, тот в бренную землю уходит,
  Но до эфирных высот, к свету возносится тот,
Чтит кто и тайны любви, и высотам божественным верен,
  Тот, кто в надежде живя, тихо смиряет судьбу.


DIOTIMA


Komm und besänftige mir, die du einst Elemente
versöhntest,
Wonne der himmlischen Muse, das Chaos der Zeit,
Ordne den tobenden Kampf mit Friedenstönen des Himmels,
Bis in der sterblichen Brust sich das Entzweite vereint,
Bis der Menschen alte Natur, die ruhige, große,
Aus der gärenden Zeit mächtig und heiter sich hebt.
Kehr in die dürftigen Herzen des Volks, lebendige Schönheit!
Kehr an derf gastlichen Tisch, kehr in die Tempel
zurück!
Denn Diotima lebt, wie die zarten Blüten im Winter,
Reich an eigenem Geist, sucht sie die Sonne doch auch.
Aber die Sonne des Geists, die schönere Welt, ist hinunter
Und in frostiger Nacht zanken Orkane sich nur


К ДИОТИМЕ


Жизнь, приди и утешь, ты, кому стихии покорны,
  Преданны музы небес, хаос подвластен земной,
Битвы шум заглуши миротворными громами неба,
  Так, чтобы в смертных сердцах горький разрыв исцелить.
Чтобы природа людей, как встарь, величаво-спокойна,
  Вновь из бродильни времен мощно, светло вознеслась.
В сердце народа вернись, красота неизменно живая!
  Сядь за праздничный стол, в храм лучезарный вернись.
Ведь Диотима живет, словно нежные стебли зимою,
  Духом богата своим, тянется к солнцу она.
Солнце ее, лучезарное время в глубоком закате,
  И в морозной ночи бури стенают теперь.


MENONS KLAGEN UM DIOTIMA


Täglich geh ich heraus, und such ein Anderes immer,
Habe längst sie befragt, alle die Pfade des Lands;
Droben die kühlenden Höhn, die Schatten alle besuch ich,
Und die Quellen, hinauf irret der Geist und hinab,
Ruh erbittend; so flieht das getroffene Wild in die Wälder,
Wo es um Mittag sonst sicher im Dunkel geruht;
Aber nimmer erquickt sein grünes Lager das Herz ihm,
Jammernd und schlummerlos treibt es der Stachel umher.
Nicht die Wärme des Lichts und nicht die Kühle der Nacht hilft,
Und in Wogen des Stroms taucht es die Wunden umsonst.
Und wie ihm vergebens die Erd ihr fröhliches Heilkraut
Reicht, und das gärende Blut keiner der Zephire stillt,
So, ihr Lieben! auch mir, so will es scheinen, und niemand
Kann von der Stirne mir nehmen den traurigen Traum?
 
Ja! es frommet auch nicht, ihr Todesgötter! wenn einmal
Ihr ihn haltet, und fest habt den bezwungenen Mann,
Wenn ihr Bösen hinab in die schaurige Nacht ihn genommen,
Dann zu suchen, zu flehn, oder zu zürnen mit euch,
Oder geduldig auch wohl im furchtsamen Banne zu wohnen,
Und mit Lächeln von euch hören das nüchterne Lied.
Soll es sein, so vergiß dein Heil, und schlummere klanglos!
Aber doch quillt ein Laut hoffend im Busen dir auf,
Immer kannst du noch nicht, o meine Seele! noch kannst dus
Nicht gewohnen, und träumst mitten im eisernen Schlaf!
Festzeit hab ich nicht, doch möcht ich die Locke bekränzen;
Bin ich allein denn nicht? aber ein Freundliches muß
Fernher nahe mir sein, und lächeln muß ich und staunen,
Wie so selig doch auch mitten im Leide mir ist.
 
Licht der Liebe! scheinest du denn auch Toten, du goldnes!
Bilder aus hellerer Zeit, leuchtet ihr mir in die Nacht?
Liebliche Gärten, seid, ihr abendrötlichen Berge,
Seid willkommen und ihr, schweigende Pfade des Hains,
Zeugen himmlischen Glücks, und ihr, hochschauende Sterne,
Die mir damals so oft segnende Blicke gegönnt!
Euch, ihr Liebenden auch, ihr schönen Kinder des Maitags,
Stille Rosen und euch, Lilien, nenn ich noch oft!
Wohl gehn Frühlinge fort, ein Jahr verdrängt das andre,
Wechselnd und streitend, so tost droben vorüber die Zeit
Über sterblichem Haupt, doch nicht vor seligen Augen,
Und den Liebenden ist anderes Leben geschenkt.
Denn sie alle, die Tag und Jahre der Sterne, sie waren,
Diotima! um uns innig und ewig vereint;
 
Aber wir, zufrieden gesellt, wie die liebenden Schwäne,
Wenn sie ruhen am See, oder auf Wellen gewiegt,
Niedersehn in die Wasser, wo silberne Wolken sich spiegeln,
Und ätherisches Blau unter den Schiffenden wallt,
So auf Erden wandelten wir. Und drohte der Nord auch,
Er, der Liebenden Feind, klagenbereitend, und fiel
Von den Ästen das Laub, und flog im Winde der Regen,
Ruhig lächelten wir, fühlten den eigenen Gott
Unter trautem Gespräch, in Einem Seelengesange,
Ganz in Frieden mit uns und kindlich allein.
Aber das Haus ist öde mir nun, und sie haben mein Auge
Mir genommen, auch mich hab ich verloren mit ihr.
Darum irr ich umher, und wohl, wie die Schatten, so muß ich
Leben, und sinnlos dünkt lange das Übrige mir.
 
Feiern möcht ich; aber wofür? und singen mit Andern,
Aber so einsam fehlt jegliches Göttliche mir.
Dies ists, dies mein Gebrechen, ich weiß, es lähmet ein Fluch mir
Darum die Sehnen, und wirft, wo ich beginne, mich hin,
Daß ich fühllos sitze den Tag und stumm wie die Kinder,
Nur vom Auge mir kalt öfters die Träne noch schleicht,
Und die Pflanze des Felds und der Vögel Singen mich trüb macht,
Weil mit Freuden auch sie Boten des Himmlischen sind,
Aber mir in schaudernder Brust die beseelende Sonne,
Kühl und fruchtlos mir dämmert, wie Strahlen der Nacht,
Ach! und nichtig und leer, wie Gefängniswände, der Himmel
Eine beugende Last über dem Haupte mir hängt!
 
Sonst mir anders bekannt! o Jugend, und bringen Gebete
Dich nicht wieder, dich nie? führet kein Pfad mich zurück?
Soll es werden auch mir, wie den Götterlosen, die vormals
Glänzenden Auges doch auch saßen an seligem Tisch,
Aber übersättigt bald, die schwärmenden Gäste,
Nun verstummet, und nun, unter der Lüfte Gesang,
Unter blühender Erd entschlafen sind, bis dereinst sie
Eines Wunders Gewalt, sie, die Versunkenen, zwingt,
Wiederzukehren und neu auf grünendem Boden zu wandeln. -
Heiliger Othem durchströmt göttlich die lichte Gestalt,
Wenn das Fest sich beseelt, und Fluten der Liebe sich regen,
Und vom Himmel getränkt, rauscht der lebendige Strom,
Wenn es drunten ertönt, und ihre Schätze die Nacht zollt,
Und aus Bächen herauf glänzt das begrabene Gold. -
 
Aber o du, die schon am Scheideweg mir damals,
Da ich versank vor dir, tröstend ein Schöneres wies,
Du, die Großes zu sehen und froher die Götter zu singen,
Schweigend, wie sie, mich einst stillebegeisternd gelehrt,
Götterkind! erscheinst du mir, und grüßest, wie einst, mich,
Redest wieder, wie einst, höhere Dinge mir zu?
Siehe! weinen vor dir, und klagen muß ich, wenn schon noch
Denkend edlerer Zeit, dessen die Seele sich schämt.
Denn so lange, so lang auf matten Pfaden der Erde
Hab ich, deiner gewohnt, dich in der Irre gesucht,
Freudiger Schutzgeist! aber umsonst, und Jahre zerrannen,
Seit wir ahnend um uns glänzen die Abende sahn.
 
Dich nur, dich erhält dein Licht, o Heldin! im Lichte,
Und dein Dulden erhält liebend, o Gütige, dich;
Und nicht einmal bist du allein; Gespielen genug sind,
Wo du blühest und ruhst unter den Rosen des Jahrs;
Und der Vater, er selbst, durch sanftumatmende Musen
Sendet die zärtlichen Wiegengesänge dir zu.
Ja! noch ist sie ganz! noch schwebt vom Haupte zur Sohle,
Stillherwandelnd, wie sonst, mir die Athenerin vor.
Und wie, freundlicher Geist! von heitersinnender Stirne
Segnend und sicher dein Strahl unter die Sterblichen fällt,
So bezeugest du mirs, und sagst mirs, daß ich es andern
Wiedersage, denn auch andere glaubten es nicht,
Daß unsterblicher doch, denn Sorg und Zürnen, die Freude
Und ein goldener Tag täglich am Ende noch ist.
 
So will ich, ihr Himmlischen! denn auch danken, und endlich
Atmet aus leichter Brust wieder des Sängers Gebet.
Und wie, wenn ich mit ihr, auf sonniger Höhe mit ihr stand,
Spricht belebend ein Gott innen vom Tempel mich an.
Leben will ich denn auch! schon grünts! wie von heiliger Leier
Ruft es von silbernen Bergen Apollons voran!
Komm! es war wie ein Traum! Die blutenden Fittiche sind ja
Schon genesen, verjüngt leben die Hoffnungen all.
Großes zu finden, ist viel, ist viel noch übrig, und wer so
Liebte, gehet, er muß, gehet zu Göttern die Bahn.
Und geleitet ihr uns, ihr Weihestunden! ihr ernsten,
Jugendlichen! o bleibt, heilige Ahnungen, ihr
Fromme Bitten! und ihr Begeisterungen und all ihr
Guten Genien, die gerne bei Liebenden sind;
Bleibt so lange mit uns, bis wir auf gemeinsamem Boden
Dort, wo die Seligen all niederzukehren bereit,
Dort, wo die Adler sind, die Gestirne, die Boten des Vaters,
Dort, wo die Musen, woher Helden und Liebende sind,
Dort uns, oder auch hier, auf tauender Insel begegnen,
Wo die Unsrigen erst, blühend in Gärten gesellt,
Wo die Gesänge wahr, und länger die Frühlinge schön sind,
Und von neuem ein Jahr unserer Seele beginnt.


ПЛАЧ МЕНОНА ПО ДИОТИМЕ


1

Денно сюда я всхожу, выбирая все новые тропы,
  Каждую я вопрошал, куда она заведет;
Прохладу свежих вершин, все тени здесь я изведал,
  Все родники навестил, духом блуждая в горах,
В поисках мира, как зверь, убегающий раненый в дебри,
  Где непременно покой к сумеркам он обретет.
Только едва оживят его сердце зеленые травы,
  Плача, бессонно кружить будет он возле оград.
Солнечный свет не целит, и не тешит ночная прохлада
  Волны ручья не сулят отдыха ранам его.
И, как напрасно земля его выходить пробует цветом,
  Тщетно студит зефир в сердце бродящую кровь, –
Так же, о жизнь и любовь, и со мною все происходит,
  Кто мне снимет с чела боль печальной мечты?

2

Да, боги смерти, от вас пощады не будет, как только
  Вы человека схватили, прежней свободы лишив,
Тут же в жуткую ночь вы его погружаете, злые,
  Тщетно он будет отсель вас умолять и бранить,
Проще смиренно отныне грозной судьбе покориться,
  Вашей песне пустой с жалкой улыбкой внимать,
Если сбыться сему, то о благе забудь и забудься!
  Только надежду в груди трудно в себе погасить,
Нет, не сможешь, душа! смириться с вечностью мрака,
  Даже в железной ночи будешь прилежно мечтать!
Пусть я срока не знаю, но чело я венком осеняю;
  Разве я здесь одинок? разве дружба меня
Не веселит и в разлуке, и это ли не изумленье,
  Что, любовью храним, я и в горе блажен.

3

Свет любви! Золотой, ты даже мертвым сияешь!
  Вы мне и ночью близки, облики лучших времен.
Милые сердцу сады, и горы в дымке заката,
  Тихие тропы в лесу, я принимаю и вас,
Вы, свидетели счастья, высокозоркие звезды,
  Вы небесным огнем щедро дарили меня.
Вы, любезные мне, дети раннего мая,
  Тихие розы, и вас, лилии, как не призвать!
Пусть же и весны проходят, и годы преследуют годы,
  Все творя и круша, резвое время летит
Над упованием смертных, но все это не для взора
  Тех, кто любит, ведь им жизнь иная дана!
Ибо звездные годы, звездные дни, Диотима,
  Всею сутью своей были в нас сплочены;

4

Мы же в счастье своем лебедям влюбленным подобны,
  Гладь воды их покоит, или качает волна,
Смотрят в зеркало вод, где они заодно с облаками,
  И эфирная синь вместе с ними плывет,
Так же и мы на земле. И север нам угрожает
  Стужей, враждебной любви, и опадает листва
С присмиревших деревьев, ветер приходит с дождями,
  Но улыбаемся мы, чувствуя бога в своих
Непринужденных речах или в душевном напеве,
  Счастливы сами собой мы по-детски, одни.
Ныне мой дом опустел, мне не с кем встретиться взглядом,
  Так, утратив тебя, я и себя потерял.
Вот и блуждаю теперь вместе с тенями, угасла
  Жизнь, и кажется мне, смысла все лишено.
  
  5
   
Праздновать я бы хотел; но зачем? и петь вместе с другими,
  Но я один и меня бросили все божества.
Знаю, сломило меня некое злое проклятье,
  Вот оттого и тоска, валится дело из рук,
День напролет я сижу безучастно и немо, как дети,
  Только порою из глаз хладная канет слеза,
Даже трава полевая и пение птиц меня лишь печалят,
  Ибо здесь и они вестники счастья небес,
Но в непогожей груди духотворящее солнце
  Тускло, бесплодно коптит, словно в бедной ночи,
Ах, никчемно и пусто, словно стены тюремные, небо
  Гнету подобно оно нависло над головой.

  6

Но мне иное знакомо! О юность, и разве молитва
  Мне тебя не вернет? Нет дороги назад?
Так ли же будет со мной, как с неким родом безбожным ,
  Вот, сверкая очами, справляют застолье они,
Но, насытившись скоро, все эти шумные гости
  Сразу притихли, и вот под ветра напев,
Спят под цветущей землей до поры, пока их однажды
  Сила неких чудес к жизни не возвратит,
Чтобы блуждали опять по тому же цветущему полю. –
  Дух священный всегда светлую душу найдет,
Если праздник возвышен, и всюду любовь прибывает
  Как весною вода, силу с небес получив,
И отзыв слышится в недрах, ночь свои клады считает,
  И сияет в ручьях скрытый песок золотой.-


  7

Только, о ты, что тогда мне на унылом распутье,
  Где я поник пред тобой, выход прекрасный нашла,
Ты и великое видеть и славить богов научила,
  Молча, как и они, в тихий восторг привела;
Божье дитя! Ты возникнешь ли вновь предо мною,
  Не заговоришь ли со мной вновь о высших вещах?
Видишь! я вновь пред тобой плакать готов и молиться,
  Помня лучшие дни, память слезами омыв.
Ибо так долго, так долго на тусклых дальних дорогах
  Сердцем привыкнув к тебе, тщетно тебя я ищу,
Радостный ангел-хранитель! напрасно, истрачены годы
  После тех вечеров, где мы зрели в мечтах.

  8

Свет твой тебя бережет и силы дает, героиня,
  И смиренье в тебе свет любовно хранит;
Ты никогда не одна; дальше играются игры,
  Где ты с каждой весной тихо цветешь средь роз;
Сам небесный отец свои колыбельные песни
  Нежным дыханием муз тебе из эфира поет.
Да! афинянка, ты еще вся здесь паришь предо мною,
  От головы и до ног в тихом сиянье своем,
Гений счастливый! с чела, озаренного думой веселой.,
  Падает радостный луч, смертным надежду суля,
Так ты утешаешь меня, и других призываешь утешить,
  Чтоб и другие со мной в это поверить могли,
Что радость бессмертнее всех наших забот и печалей,
  Даже в самом конце ждет нас день золотой.
  
  9

Так и я, вы, небесные, вам благодарен, и ныне
  Легче дышит в груди вновь молитва певца.
Если я с вами, с вами стою на охваченной солнцем вершине,
  Жизнь возвращая мою, бог со мной говорит.
Жить я хочу! и поля зеленеют! уже священную лиру
  На серебряных высях держит сам Аполлон!
О, приди! как в мечте это было! Мои перебитые крылья
  Снова срослись, и опять в сердце надежда жива.
Кто высокое ищет, тому высота достается, кто любит,
  Тот вступает на путь верно ведущий к богам.
Так ведите нас, дни юности благословенной!
  Вы, упования наши, не умолкайте и вы,
Наши молитвы, и вы, наши восторги, пребудьте
  Добрые гении днесь вечной порукой любви;
С нами пребудьте, пока мы на общей земле обитаем,
  Там, куда наконец все святые сойдут,
Там, где орлы, где светила, предвестники бога,
  Там, где музы поют всем влюбленным хвалу,
Там, но скорее и здесь, нас на острове утлом приветьте,
  Где в цветущем саду время друзей созовет,
Где правдивы напевы, где длятся прекрасные весны,
  Здесь, где наша душа сызнова годы начнет.


AM QUELL DER DONAU


Denn, wie wenn hoch von der herrlichgestimmten, der Orgel
Im heiligen Saal,
Reinquillend aus den unerschöpflichen Röhren,
Das Vorspiel, weckend, des Morgens beginnt
Und weitumher, von Halle zu Halle,
Der erfrischende nun, der melodische Strom rinnt,
Bis in den kalten Schatten das Haus
Von Begeisterungen erfüllt,
Nun aber erwacht ist, nun, aufsteigend ihr,
Der Sonne des Fests, antwortet
Der Chor der Gemeinde; so kam
Das Wort aus Osten zu uns,
Und an Parnassos Felsen und am Kithäron hör' ich
O Asia, das Echo von dir und es bricht sich
Am Kapitol und jählings herab von den Alpen

Kommt eine Fremdlingin sie
Zu uns, die Erweckerin,
Die menschenbildende Stimme.
Da faßt' ein Staunen die Seele
Der Getroffenen all und Nacht
War über den Augen der Besten.
Denn vieles vermag
Und die Flut und den Fels und Feuersgewalt auch
Bezwinget mit Kunst der Mensch
Und achtet, der Hochgesinnte, das Schwert
Nicht, aber es steht
Vor Göttlichem der Starke niedergeschlagen,

Und gleichet dem Wild fast; das,
Von süßer Jugend getrieben,
Schweift rastlos über die Berg'
Und fühlet die eigene Kraft
In der Mittagshitze. Wenn aber
Herabgeführt, in spielenden Lüften,
Das heilige Licht, und mit dem kühleren Strahl
Der freudige Geist kommt zu
Der seligen Erde, dann erliegt es, ungewohnt
Des Schönsten und schlummert wachenden Schlaf,
Noch ehe Gestirn naht. So auch wir. Denn manchen erlosch
Das Augenlicht schon vor den göttlichgesendeten Gaben,

Den freundlichen, die aus Ionien uns,
Auch aus Arabia kamen, und froh ward
Der teuern Lehr' und auch der holden Gesänge
Die Seele jener Entschlafenen nie,
Doch einige wachten. Und sie wandelten oft
Zufrieden unter euch, ihr Bürger schöner Städte,
Beim Kampfspiel, wo sonst unsichtbar der Heros
Geheim bei Dichtern saß, die Ringer schaut und lächelnd
Pries, der gepriesene, die müßigernsten Kinder.
Ein unaufhörlich Lieben wars und ists.
Und wohlgeschieden, aber darum denken
Wir aneinander doch, ihr Fröhlichen am Isthmos,
Und am Cephyß und am Taygetos,
Auch eurer denken wir, ihr Tale des Kaukasos,
So alt ihr seid, ihr Paradiese dort
Und deiner Patriarchen und deiner Propheten,

O Asia, deiner Starken, o Mutter!
Die furchtlos vor den Zeichen der Welt,
Und den Himmel auf Schultern und alles Schicksal,
Taglang auf Bergen gewurzelt,
Zuerst es verstanden,
Allein zu reden
Zu Gott. Die ruhn nun. Aber wenn ihr
Und dies ist zu sagen,
Ihr Alten all, nicht sagtet, woher?
Wir nennen dich, heiliggenötiget, nennen,
Natur! dich wir, und neu, wie dem Bad entsteigt
Dir alles Göttlichgeborne.

Zwar gehn wir fast, wie die Waisen;
Wohl ists, wie sonst, nur jene Pflege nicht wieder;
Doch Jünglinge, der Kindheit gedenk,
Im Hause sind auch diese nicht fremde.
Sie leben dreifach, eben wie auch
Die ersten Söhne des Himmels.
Und nicht umsonst ward uns
In die Seele die Treue gegeben.
Nicht uns, auch Eures bewahrt sie,
Und bei den Heiligtümern, den Waffen des Worts
Die scheidend ihr den Ungeschickteren uns
Ihr Schicksalssöhne, zurückgelassen

Ihr guten Geister, da seid ihr auch,
Oftmals, wenn einen dann die heilige Wolk umschwebt,
Da staunen wir und wissens nicht zu deuten.
Ihr aber würzt mit Nektar uns den Othem
Und dann frohlocken wir oft oder es befällt uns
Ein Sinnen, wenn ihr aber einen zu sehr liebt
Er ruht nicht, bis er euer einer geworden.
Darum, ihr Gütigen! umgebet mich leicht,
Damit ich bleiben möge, denn noch ist manches zu singen,
Jetzt aber endiget, seligweinend,
Wie eine Sage der Liebe,
Mir der Gesang, und so auch ist er
Mir, mit Erröten, Erblassen,
Von Anfang her gegangen. Doch Alles geht so.

У истоков Дуная


...Словно орган, на божественное настроенный свыше,
В святом соборе
Из труб неистощимых источает
Прелюд, пробуждая зарю,
И мелодии свежий поток
Растекается дальше по залам.
Вдохновением все наполняя,
Даже хладные тени,
И вот откликается в лад
Встающему солнцу праздника
Общинный хор: так
Слово с Востока пришло к нам,
И у твердыни Парнаса и на Кифероне я слышу,
О, Азия, эхо твое раздается
У Капитолия, и от Альпийских высот

К нам чужеземка приходит,
Нас пробуждая,
Человекотворящая речь.
И смятенье тогда охватило
Души слышащих, мрак ночной
Лучшим застлал глаза.
Ибо стихии смирил,
И воды и скалы и пламя,
Искусством своим человек,
И не боится, духом возвышенный,
Силы меча, но повержен
Силой божественной.

И становится дичи подобным, что,
Юностью блаженной гонима,
Без отдыха рыщет в горах
И силы прилив ощущает
В полуденный зной. Но только,
Играя, с небес низойдет
Свет святой, и прохладным лучом
Касается радостный дух
Счастливой земли, тут зверь, непривычный
К прекраснейшему, в чуткую дрему впадает
Еще до звезд. Так и мы. Ибо многих
Ослепил божественный дар,

Дружелюбно к нам из Ионии
И Аравии присланный, и восторг
Пред напевом благим и высокими истинами
Не наполнил души тех дремлющих,
Но были и бодрствующие. И среди вас
Они пребывали, довольные, в ваших градах достойных,
И на состязанье герой незаметно
Мог средь поэтов таиться, прославленный,
Славя с улыбкой борцов, праздноусердных детей.
Любовь былая и ныне неисчерпаема.
И хотя в разлуке, но тем более мы
Друг о друге мыслим, о вас, Истма веселые жители,
У берегов Кефиса, у подножья Тайгета,
Не, забываем и вас, долины Кавказа,
Древние, словно рай земной,
И пророков твоих, патриархов помним,

Сильных твоих, о Азия-мать!
Знамений вселенских не боялись они,
Несли небеса на плечах и судьбы,
Словно врастая в горы,
И постигли первыми это —
Как лицом к лицу говорить
С богом. Их теперь уже нет. Но если вы,
Вот что надо сказать,–
Древние, не оставили бы нам заветы, как бы
Мы теперь называли тебя? В страде святой призываем
Тебя, Природа! из купели словно походит
Все Божественнорожденное из тебя.

Пусть мы ныне подобны сиротам,
Блага прежние, только не холят нас,
Но с памятью детства
Всегда желанны юноши в доме
И живут они трижды, подобно-
Первенцам неба.
И верность была не зря
Вложена в наши души.
Не свое, но и ваше храпит она;
И оружие слова среди святынь,
Что, уходя, неискушенным нам
Вы, дети судьбы, оставили.

Вы, духи благие, с нами по-прежнему,
Если кого-то святым облаком осеняете,
А мы в изумленье этого истолковать не в силах.
Но вы нектар струите в наше дыхание;
Мы тогда ликуем, или нас охватывает
Греза, а если вы слишком любит
Кого-то, тот не узнает покоя, пока не окажется среди вас.
Потому, благие, меня касайтесь слегка,
Чтобы я здесь оставался для песен своих,
А теперь завершите, плача блаженно,
Словно сагу любви,
Мой этот напев, который меня
То краснеть, то бледнеть
Заставлял. Но даром ничто не дается.

DER RHEIN


An Isaak von Sinclair

Im dunklen Efeu saß ich, an der Pforte
Des Waldes, eben, da der goldene Mittag
Den Quell besuchend, herunterkam
Von Treppen des Alpengebirgs,
Das mir die göttlichgebaute,
Die Burg der Himmlischen heißt
Nach alter Meinung, wo aber
Geheim noch manches entschieden
Zu Menschen gelanget; von da
Vernahm ich ohne Vermuten
Ein Schicksal, denn noch kaum
War mir im warmen Schatten
Sich manches beredend, die Seele
Italia zu geschweift
Und fernhin an die Küsten Moreas.

Jetzt aber drin im Gebirg,
Tief unter den silbernen Gipfeln
Und unter fröhlichem Grün,
Wo die Wälder schauernd zu ihm
Und der Felsen Häupter übereinander
Hinabschaun, taglang, dort
Im kältesten Abgrund hört’
Ich um Erlösung jammern
Den Jüngling, es hörten ihn, wie er tobt’,
Und die Mutter Erd’ anklagt’,
Und den Donnerer, der ihn gezeuget,
Erbarmend die Eltern, doch
Die Sterblichen flohn von dem Ort,
Denn furchtbar war, da lichtlos er
In den Fesseln sich wälzte,
Das Rasen des Halbgotts.

Die Stimme wars des edelsten der Ströme
Des freigeborenen Rheins,
Und anderes hoffte der, als droben von den Brüdern,
Dem Tessin und dem Rhodanus
Er schied und wandern wollt’, und ungeduldig ihn
Nach Asia trieb die königliche Seele.
Doch unverständig ist
Das Wünschen vor dem Schicksal.
Die Blindesten aber
Sind Göttersöhne. Denn es kennet der Mensch
Sein Haus und dem Tier ward, wo
Es bauen solle, doch jenen ist
Der Fehl, daß sie nicht wissen, wohin
In die unerfahrne Seele gegeben.

Ein Rätsel ist Reinentsprungenes. Auch
Der Gesang kaum darf es enthüllen. Denn
Wie du anfingst, wirst du bleiben,
So viel auch wirket die Not,
Und die Zucht, das meiste nämlich
Vermag die Geburt,
Und der Lichtstrahl, der
Dem Neugebornen begegnet.
Wo aber ist einer,
Um frei zu bleiben
Sein Leben lang, und des Herzens Wunsch
Allein zu erfüllen, so
Aus günstigen Höhn, wie der Rhein,
Und so aus heiligem Schoße
Glücklich geboren, wie jener?

Drum ist ein Jauchzen sein Wort.
Nicht liebt er, wie andere Kinder,
In Wickelbanden zu weinen;
Denn wo die Ufer zuerst
An die Seit ihm schleichen, die krummen,
Und durstig umwendend ihn,
Den Unbedachten, zu ziehn
Und wohl zu behüten begehren
Im eigenen Zahne, lachend
Zerreißt er die Schlangen und stürzt
Mit der Beut und wenn in der Eil’
Ein Größerer ihn nicht zähmt,
Ihn wachsen läßt, wie der Blitz, muß er
Die Erde spalten, und wie Bezauberte fliehn
Die Wälder ihm nach und zusammensinkend die Berge.

Ein Gott will aber sparen den Söhnen
Das eilende Leben und lächelt,
Wenn unenthaltsam, aber gehemmt
Von heiligen Alpen, ihm
In der Tiefe, wie jener, zürnen die Ströme.
In solcher Esse wird dann
Auch alles Lautre geschmiedet,
Und schön ists, wie er drauf,
Nachdem er die Berge verlassen,
Stillwandelnd sich im deutschen Lande
Begnüget und das Sehnen stillt
Im guten Geschäfte, wenn er das Land baut
Der Vater Rhein und liebe Kinder nährt
In Städten, die er gegründet.

Doch nimmer, nimmer vergißt ers.
Denn eher muß die Wohnung vergehn,
Und die Satzung und zum Unbild werden
Der Tag der Menschen, ehe vergessen
Ein solcher dürfte den Ursprung
Und die reine Stimme der Jugend.
Wer war es, der zuerst
Die Liebesbande verderbt
Und Stricke von ihnen gemacht hat?
Dann haben des eigenen Rechts
Und gewiß des himmlischen Feuers
Gespottet die Trotzigen, dann erst
Die sterblichen Pfade verachtend
Verwegnes erwählt
Und den Göttern gleich zu werden getrachtet.

Es haben aber an eigner
Unsterblichkeit die Götter genug, und bedürfen
Die Himmlischen eines Dings,
So sinds Heroen und Menschen
Und Sterbliche sonst. Denn weil
Die Seligsten nichts fühlen von selbst,
Muß wohl, wenn solches zu sagen
Erlaubt ist, in der Götter Namen
Teilnehmend fühlen ein andrer,
Den brauchen sie; jedoch ihr Gericht
Ist, daß sein eigenes Haus
Zerbreche der und das Liebste
Wie den Feind schelt’ und sich Vater und Kind
Begrabe unter den Trümmern,
Wenn einer, wie sie, sein will und nicht
Ungleiches dulden, der Schwärmer.

Drum wohl ihm, welcher fand
Ein wohlbeschiedenes Schicksal,
Wo noch, der Wanderungen
Und süß der Leiden Erinnerung
Aufrauscht am sichern Gestade,
Daß da und dorthin gern
Er sehn mag bis an die Grenzen
Die bei der Geburt ihm Gott
Zum Aufenthalte gezeichnet.
Dann ruht er, seligbescheiden,
Denn alles, was er gewollt,
Das Himmlische, von selber umfängt
Es unbezwungen, lächelnd
Jetzt, da er ruhet, den Kühnen.

Halbgötter denk’ ich jetzt
Und kennen muß ich die Teuern,
Weil oft ihr Leben so
Die sehnende Brust mir beweget.
Wem aber, wie, Rousseau, dir,
Unüberwindlich die Seele
Die starkausdauernde ward
Und sicherer Sinn
Und süße Gabe zu hören,
Zu reden so, daß er aus heiliger Fülle
Wie der Weingott, törig göttlich
Und gesetzlos sie die Sprache der Reinesten gibt
Verständlich den Guten, aber mit Recht
Die Achtungslosen mit Blindheit schlägt
Die entweihenden Knechte, wie nenn ich den Fremden?

Die Söhne der Erde sind, wie die Mutter,
Alliebend, so empfangen sie auch
Mühlos, die Glücklichen, alles.
Drum überraschet es auch
Und schröckt den sterblichen Mann,
Wenn er den Himmel, den
Er mit den liebenden Armen
Sich auf die Schultern gehäuft
Und die Last der Freude bedenket;
Dann scheint ihm oft das Beste
Fast ganz vergessen da,
Wo der Strahl nicht brennt,
Im Schatten des Walds
Am Bielersee in frischer Grüne zu sein,
Und sorglosarm an Tönen
Anfängern gleich, bei Nachtigallen zu lernen.

Und herrlich ists, aus heiligem Schlafe dann
Erstehen und aus Waldes Kühle
Erwachend, abends nun
Dem milderen Licht entgegenzugehn,
Wenn, der die Berge gebaut
Und den Pfad der Ströme gezeichnet,
Nachdem er lächelnd auch
Der Menschen geschäftiges Leben
Das othemarme, wie Segel
Mit seinen Lüften gelenkt hat,
Auch ruht und zu der Schülerin jetzt
Versöhnend zu der Braut
Der Bildner sich
Der Tagsgott zu unserer Erde sich neiget.

Dann feiern das Brautfest Menschen und Götter
Es feiern die Lebenden all,
Und ausgeglichen
Ist eine Weile das Schicksal.
Und die Flüchtlinge suchen die Herberg,
Und süßen Schlummer die Tapfern,
Die Liebenden aber
Sind, was sie waren, sie sind
Zu Hause, wo die Blume sich freuet
Unschädlicher Glut und die finsteren Bäume
Der Geist umsäuselt, aber die Unversöhnten
Sind umgewandelt und eilen
Die Hände sich ehe zu reichen,
Bevor das freundliche Licht
Hinuntergeht und die Nacht kommt.

Doch einigen eilt
Dies schnell vorüber, andere
Behalten es länger.
Die ewigen Götter sind
Voll Lebens allzeit; bis in den Tod
Kann aber ein Mensch auch
Im Gedächtnis doch das Beste behalten,
Und dann erlebt er das Höchste.
Nur hat ein jeder sein Maß.
Denn schwer ist zu tragen
Das Unglück, aber schwerer das Glück.
Ein Weiser aber vermocht es
Vom Mittag bis in die Mitternacht,
Und bis der Morgen erglänzte
Beim Gastmahl helle zu bleiben.

Dir mag auf heißem Pfade unter Tannen oder
Im Dunkel des Eichwalds gehüllt
In Stahl, mein Sinclair! Gott erscheinen oder
In Wolken, du kennst ihn, da du kennest
Des Guten Kraft, und nimmer ist dir
Verborgen das Lächeln des Herrschers
Bei Tage, wenn
Es fieberhaft und angekettet das
Lebendige scheinet oder auch
Bei Nacht, wenn alles gemischt
Ist ordnungslos und wiederkehrt
Uralte Verwirrung.


РЕЙН


Исааку фон Синклеру

Я укрывался в зелени плюща,
Здесь, на пороге леса, полдень золотой
К реке спускался в гости
По лестнице Альпийских гор,
 И я бы их назвал
Чертогом небожителей,
Ими воздвигнутым, где тайно
Решается порой судьба
Людская; там решалась и моя,
О чем еще я сам не знал,
В тени мечтая, всей душой
В Италию заброшен
И далее на берега Мореи. Но здесь посреди гор,
Под серебром вершин,
Под зеленью лугов,
Лес в трепете застыл,
И скалы, громоздясь,
Смотрели вниз, я здесь
В хладном ущелье услышал
Как о свободе молил
Юный буйный поток,
Он землю-мать проклинает
И громовержца-отца,
Боги ему сострадают,
Но люди в страхе бегут,
Увидев, как бьется он
В мрачной своей западне,
Бешеный полубог.
 И это благородный голос Рейна,
Свободнорожденного,
Иной судьбы он жаждал, чем у братьев
Тессино и Родана,
Он их покинул, о просторе грезя, и в Азию его
Влекла нетерпеливая душа.
Но не всегда судьба
Берет в расчет желания.
Сыны богов
Здесь часто слепы. Знает человек
Свой дом, и разумеет зверь,
Где рыть нору, но этим не дано
Предугадать заранее, куда
Неопытная их заведет душа. В чем чистоты исток, загадка. Песня
Ее раскроет вряд ли. Ибо
Как ты начнешь, с тем и останешься,
И как бы ни гнули нужда
И надзор, заложена основа
От рождения,
И от луча света, что
Новорожденного встречает.
И есть ли еще кто-то,
Кто для свободы
На всю свою жизнь, и чтобы сердца страсть
Осуществить, кто еще так
От счастливых высот, как Рейн,

И от святого лона,
На радость, как он, родился?
 Потому его слово ликует.
Он не любит, как прочие дети,
Плакать в пеленках;
Там, где берега сначала
Подкрались к нему, крутые,
К наивному жадно припали,
Его пытаясь удержать

В своих зубах, с усмешкой
Клубок он змей разорвал и прочь
С добычей ринулся, и если в этой спешке
Кто-то сильный его не смирит,
Он, как молния, будет расти, и расколет
Надвое землю, и повлекутся за ним ,
как заколдованный, лес, и затонувшие скалы.
 Но бог стремится сократить своим сынам
Поспешность жизни, и радуется,
Когда неудержимо, святыми Альпами
Стесненные, в его глубины,
За первым вслед срываются потоки.
В таком горниле будет
Все подлинное, чистое, коваться,
И прекрасно, как затем он,
Покинув горы, привольно
Себя почувствует на немецкой почве,
Умиротворится и расправит члены
На добром деле, когда поднимет пашни
Рейн и, как отец, насытит детей любимых
В городах, им возведенных.
Но прежнее он будет помнить вечно.
Ибо скорее дом не устоит,
Прейдут законы и наступит смута
Среди людей, нежели забудет
Такой, как он, свои истоки
И чистый голос юности своей.
А кто был тот, кто первым
Любовные нарушил узы
И сети сплел из их?
Тогда попрали собственное право
И над небесным насмеялись пламенем
Строптивые, тогда впервые
Все смертные пути презрели
И восхотели дерзко
Стать наравне с богами.
 Но богам достаточно свое
Бессмертие довлеет, и одно
Небесным надобно, а именно,
И люди и герои,
Они все смертны. Ибо если
Душою наделенные ее в себе не чуют,
То может статься, если будет
Позволено сказать, от имени богов
Творить начнут иные,
Как бы богам причастные; и будет их судом
Лишь то, что свой же дом
Разрушат, все, что любимо,
 Как вражеское возбранят, и предков и детей
Завалят под обломками, так будет,
Если кто-то захочет быть, как боги,
И не потерпит ничего инакого, гордец.
 Так благо тем, кто примет
Назначенную судьбу,
Скитания преодолеет,
Пусть память сладкая о переживаньях,
Нахлынет на надежном берегу,
И чтоб легко он взором мог окинуть
Простор до самого предела,
Который богом был ему поставлен
От самого рожденья.
И обретет конец благополучный,
Поскольку все, чего душа желала,
Небесное, само собой его обнимет
Непринужденно, с милой
Улыбкой, упокоит смельчака.
 Я думаю о полубогах,
Их, дорогих, я знаю,
Их жизнь волнует часто
Мою мечтательную грудь.
Кому, как не тебе, Руссо,
Душа непобедимая
И долготерпеливая дана
И ясный ум
И славный дар внимать
И так вещать от полноты святой,
Так бог вина, в божественном безумии
И без правил речь самых чистых делает
Понятной добрым, но по праву
Казнит неосторожных слепотой,
Рабов, лишенных чести, как их еще назвать?
 Сыны земли, за матерью вослед
Любвеобильны, так они приемлют
Легко, счастливцы, все на свете.
Так изумляет
И смертного пугает человека,
Когда он небо, любовно,
Собственными руками
Себе на плечи водружает и вспоминает
О прежнем гнете радости;
И думает, не лучше ли тогда
Забыться там,
Где не палят лучи,
В тени лесов
И в свежих травах на Бильском озере,
Где можно в безмятежной тишине

В ученики податься к соловью.
 И как блаженно, из святого сна
Восстать потом и из лесной прохлады,
Очнувшись, вечером идти
Навстречу меркнущему свету,
Когда и созидатель гор,
Кто русла начертал потокам,
После того, как он с улыбкой
Жизнь человека, полную забот,
Духовно бедную, как парус
Своим наполнил ветром,
И он устал, и к ученице ныне,
К невесте с примиреньем,
Создатель сам, сам бог дневной,
Склоняет голову к земле.
 Теперь свою празднуют свадьбу люди и боги
И празднует все, что живет,
И уравняет всех
Время праздника перед судьбой.
И скитальцы пристанища ищут,
И храбрецы дремоты,
Но влюбленные остаются
Теми же, что и были, они
Дома там, где цветы ликуют
В полуденный зной, и мрачные деревья
Овевает дух, непримиримые же
Обращаются и поспешают
Друг другу руки протянуть,
Пока не меркнет дружелюбный свет
И ночь не наступила.
 Для некоторых
Проходит это быстро, другие
Удерживают это дольше.

Вечные боги на все времена
Наполнены жизнью; до самой смерти
И человек способен
Все лучшее в памяти сохранить,
И тогда испытает он высшее.
Но у каждого мера своя.
Ибо тяжела ноша
Несчастья, но еще тяжелее счастье.
Но сумеет мудрый
От полудня до полуночи,
И до рожденья утра
В пиру остаться трезвым.
 И может на пути твоем под елями или
В дубраве мрачной, в сталь
Облаченным, мой Синклер! бог явиться или
В облаках, ты знаешь его, ибо ты знаешь
Силу добра, и от вовсе тебя не скрыта
Улыбка Господа
При свете дня, когда
Все скованным мерещится живое

И в лихорадке, или
Глубокой ночью, когда смешалось все
В беспорядке и изначальный хаос
Возвращается снова.

PATMOS


Dem Landgrafen von Homburg

Nah ist
Und schwer zu fassen der Gott.
Wo aber Gefahr ist, wächst
Das Rettende auch.
Im Finstern wohnen
Die Adler und furchtlas gehn
Die Söhne der Alpen über den Abgrund weg
Auf leichtgebaueten Brücken.
Drum, da gehäuft sind rings
Die Gipfel der Zeit, und die Liebsten
Nah wohnen, ermattend auf
Getrenntesten Bergen,
So gib unschuldig Wasser,
O Fittiche gib uns, treuesten Sinns
Hinüberzugehn und wiederzukehren.
So sprach ich, da entführte
Mich schneller, denn ich vermutet,
Und weit, wohin ich nimmer
Zu kommen gedacht, ein Genius mich
Vom eigenen Haus. Es dämmerten
Im Zwielicht, da ich ging,
Der schattige Wald
Und die sehnsüchtigen Bäche
Der Heimat; nimmer kannt ich die Länder;
Doch bald, in frischem Glänze,
Geheimnisvoll
Im goldenen Rauche, blühte
Schnellaufgewachsen,
Mit Schritten der Sonne,
Mit tausend Gipfeln duftend,
Mir Asia auf, und geblendet sucht
Ich eines, das ich kennete, denn ungewohnt
War ich der breiten Gassen, wo herab
Vom Tmolus fährt
Der goldgeschmückte Paktol
Und Tauras stehet und Messogis,
Und voll von Blumen der Garten,
Ein stilles Feuer, aber im Lichte
Blüht hoch der silberne Schnee,
Und Zeug unsterblichen Lebens
An unzugangbaren Wänden
Uralt der Efeu wächst und getragen sind
Von lebenden Säulen, Zedern und Lorbeern,
Die feierlichen,
Die göttlichgebauten Paläste.
Und wenn vom Schiffbruch oder klagend
Um die Heimat oder
Den abgeschiedenen Freund
Ihr nahet einer
Der Fremden, hört sie es gern, und ihre Kinder,
Die Stimmen des heißen Hains,
Und wo der Sand fällt, und sich spaltet
Des Feldes Fläche, die Laute,
Sie hören ihn und liebend tönt
Es wider von den Klagen des Manns. So pflegte
Sie einst des gottgeliebten,
Des Sehers, der in seliger Jugend war
Gegangen mit
Dem Sohne des Höchsten, unzertrennlich, denn
Es liebte der Gewittertragende die Einfalt
Des Jüngers und es sähe der achtsame Mann
Das Angesicht des Gottes genau,
Da, beim Geheimnisse des Weinstocks, sie
Zusammensaßen, zu der Stunde des Gastmahls,
Und in der großen Seele, ruhigahnend, den Tod
Aussprach der Herr und die letzte Liebe, denn nie
genug
Hatt er von Güte zu sagen
Der Worte, damals, und zu erheitern, da
Er's sähe, das Zürnen der Welt.
Denn alles ist gut. Drauf starb er. Vieles wäre
Zu sagen davon. Und es sahn ihn, wie er siegend blickte,
Den Freudigsten die Freunde noch zuletzt,
Doch trauerten sie, da nun
Es Abend worden, erstaunt,
Denn Großentschiedenes hatten in der Seele
Die Männer, aber sie liebten unter der Sonne
Das Leben und lassen wollten sie nicht

Es rauschen aber um Asias Tore
Hinziehend da und dort
In Ungewisser Meeresebene
Der schattenlosen Straßen genug,
Doch kennt die Inseln der Schiffer.
Und da ich hörte,
Der nahegelegenen eine
Sei Patmos,
Verlangte mich sehr,
Dort einzukehren und dort
Der dunkeln Grotte zu nahn.
Denn nicht, wie Cypros,
Die quellenreiche, oder
Der anderen eine
Wohnt herrlich Patmos,
Gastfreundlich aber ist
Im ärmeren Hause
Sie dennoch
Und wenn vom Schiffbruch oder klagend
Um die Heimat oder
Den abgeschiedenen Freund
Ihr nahet einer
Der Fremden, hört sie es gern, und ihre Kinder,
Die Stimmen des heißen Hains,
Und wo der Sand fällt, und sich spaltet
Des Feldes Fläche, die Laute,
Sie hören ihn und liebend tönt
Es wider von den Klagen des Manns. So pflegte
Sie einst des gottgeliebten,
Des Sehers, der in seliger Jugend war
Gegangen mit
Dem Sohne des Höchsten, unzertrennlich, denn
Es liebte der Gewittertragende die Einfalt
Des Jüngers und es sähe der achtsame Mann
Das Angesicht des Gottes genau,
Da, beim Geheimnisse des Weinstocks, sie
Zusammensaßen, zu der Stunde des Gastmahls,
Und in der großen Seele, ruhigahnend, den Tod
Aussprach der Herr und die letzte Liebe, denn nie
genug
Hatt er von Güte zu sagen
Der Worte, damals, und zu erheitern, da
Er's sähe, das Zürnen der Welt.
Denn alles ist gut. Drauf starb er. Vieles wäre
Zu sagen davon. Und es sahn ihn, wie er siegend blickte,
Den Freudigsten die Freunde noch zuletzt,

Doch trauerten sie, da nun
Es Abend worden, erstaunt,
Denn Großentschiedenes hatten in der Seele
Die Männer, aber sie liebten unter der Sonne
Das Leben und lassen wollten sie nicht
Vom Angesichte des Herrn
Und der Heimat. Eingetrieben war,
Wie Feuer im Eisen, das, und ihnen ging
Zur Seite der Schatte des Lieben.
Drum sandt er ihnen
Den Geist, und freilich bebte
Das Haus und die Wetter Gottes rollten
Ferndonnernd über
Die ahnenden Häupter, da, schwersinnend,
Versammelt waren die Todeshelden,
Itzt, da er scheidend
Noch einmal ihnen erschien.
Denn itzt erlosch der Sonne Tag,
Der Königliche, und zerbrach
Den geradestrahlenden,
Den Zepter, göttlichleidend, von selbst,
Denn wiederkommen sollt es,
Zu rechter Zeit. Nicht war es gut
Gewesen, später, und schroffabbrechend, untreu,
Der Menschen Werk, und Freude war es
Von nun an,
Zu wohnen in liebender Nacht, und bewahren
In einfältigen Augen, unverwandt
Abgründe der Weisheit. Und es grünen
Tief an den Bergen auch lebendige Bilder,
Doch furchtbar ist, wie da und dort
Unendlich hin zerstreut das Lebende Gott.
Denn schon das Angesicht
Der teuern Freunde zu lassen
Und fernhin über die Berge zu gehn
Allein, wo zweifach
Erkannt, einstimmig
          War himmlischer Geist; und nicht geweissagt war es,
sondern

Die Locken ergriff es, gegenwärtig,
Wenn ihnen plötzlich
Ferneilend zurück blickte
Der Gott und schwörend,
Damit er halte, wie an Seilen golden
Gebunden hinfort
Das Böse nennend, sie die Hände sich reichten -

Wenn aber stirbt alsdenn,
An dem am meisten
Die Schönheit hing, daß an der Gestalt
Ein Wunder war und die Himmlischen gedeutet
Auf ihn, und wenn, ein Rätsel ewig füreinander,
Sie sich nicht fassen können
Einander, die zusammenlebten
Im Gedächtnis, und nicht den Sand nur oder
Die Weiden es hinwegnimmt und die Tempel
Ergreift, wenn die Ehre
Des Halbgotts und der Seinen
Verweht und selber sein Angesicht
Der Höchste wendet
Darob, daß nirgend ein
Unsterbliches mehr am Himmel zu sehn ist oder
Auf grüner Erde, was ist dies?
Es ist der Wurf des Säemanns, wenn er faßt
Mit der Schaufel den Weizen,
Und wirft, dem Klaren zu, ihn schwingend über die
Tenne.
Ihm fällt die Schale vor den Füßen, aber
Ans Ende kommet das Korn,
Und nicht ein Übel ist's, wenn einiges
Verloren gehet und von der Rede
Verhallet der lebendige Laut,
Denn göttliches Werk auch gleichet dem unsern,
Nicht alles will der Höchste zumal.
Zwar Eisen traget der Schacht,
Und glühende Harze der Ätna,
So hätt ich Reichtum,
Ein Bild zu bilden, und ähnlich
Zu schaun, wie er gewesen, den Christ,
Wenn aber einer spornte sich selbst,
Und traurig redend, unterweges, da ich wehrlos wäre,
Mich überfiele, daß ich staunt und von dem Gotte
Das Bild nachahmen möcht ein Knecht -
Im Zorne sichtbar sah ich einmal
Des Himmels Herrn, nicht, daß ich sein sollt etwas,
sondern
Zu lernen. Gütig sind sie, ihr Verhaßtestes aber ist,
Solange sie herrschen, das Falsche, und es gilt
Dann Menschliches unter Menschen nicht mehr.
Denn sie nicht walten, es waltet aber
Unsterblicher Schicksal und es wandelt ihr Werk
Von selbst, und eilend geht es zu Ende.
Wenn nämlich höher gehet himmlischer
Triumphgang, wird genennet, der Sonne gleich,
Von Starken der frohlockende Sohn des Höchsten,
Ein Losungszeichen, und hier ist der Stab
Des Gesanges, niederwinkend,
Denn nichts ist gemein. Die Toten wecket
Er auf, die noch gefangen nicht
Vom Rohen sind. Es warten aber
Der scheuen Augen viele,
Zu schauen das Licht. Nicht wollen
Am scharfen Strahle sie blühn,
Wiewohl den Mut der goldene Zaum hält.
Wenn aber, als
Von schwellenden Augenbraunen,
Der Welt vergessen
Stilleuchtende Kraft aus heiliger Schrift fällt, mögen,
Der Gnade sich freuend, sie
Am stillen Blicke sich üben.
Und wenn die Himmlischen jetzt
So, wie ich glaube, mich lieben,
Wie viel mehr Dich,
Denn eines weiß ich,
Daß nämlich der Wille
Des ewigen Vaters viel
Dir gilt. Still ist sein Zeichen
Am donnernden Himmel. Und einer stehet darunter
Sein Leben lang. Denn noch lebt Christus.
Es sind aber die Helden, seine Söhne,
Gekommen all und heilige Schriften
Von ihm und den Blitz erklären
Die Taten der Erde bis itzt,
Ein Wettlauf unaufhaltsam. Er ist aber dabei. Denn seine
Ihm alle bewußt von jeher. [Werke sind
Zu lang, zu lang schon ist
Die Ehre der Himmlischen unsichtbar.
Denn fast die Finger müssen sie
Uns führen und schmählich
Entreißt das Herz uns eine Gewalt.
Denn Opfer will der Himmlischen jedes,
Wenn aber eines versäumt ward,
Nie hat es Gutes gebracht.
Wir haben gedienet der Mutter Erd
Und haben jüngst dem Sonnenlichte gedient,
Unwissend, der Vater aber liebt,
Der über allen waltet,
Am meisten, daß gepfleget werde
Der feste Buchstab, und Bestehendes gut
Gedeutet. Dem folgt deutscher Gesang.


ПАТМОС


  Близок есть,
И с трудом постижим бог.
Но там, где угроза, растёт
И спаситель.
Живут в ущельях
Орлы, и идут без страха
Сыны Альп над бездной
По легковесным мостам.
И потому, где обступают нас
Вершины времени
И любимые живут вблизи, и жаждут
На разлучённых горах,
Там дай воды не бурной,
Дай крылья нам, и точной чуткости,
Перелететь и вернуться.

  Вот так я говорил, и тут повлёк
Меня быстрее, чем я успел подумать,
И дальше, куда я
Не мог даже помыслить, гений некий
Прочь из дома. Уже
Смеркалось, когда я миновал
Тенистый лес
И тоскующие ручьи
Отчизны; я этих стран не знал.
Но скоро, в свежем сиянии,
Таинственно
В золотой расцветая дымке,
Вырастающая быстро
Вместе с шагами солнца,
Тысячью вершин благоухая,

  Мне Азия открылась, ослеплённый
Искал я знакомых троп; но заблудился
Среди путей широких, где вниз
С кручи Тмола) течёт
Золотоносный Пактол ,
И высятся Тавр и Мессогис ,
И цветами полон сад,
Как тихим огнём. Но выше
В лучах расцветает серебряный снег;
И, бессмертной жизни свидетель,
На недостижимых склонах
Древний стелется плющ, и возведены
На живой колоннаде, кедрах и лаврах,
Праздничные,
Богами воздвигнутые чертоги.

  И шумят у врат азийских,
То тут то там, стекая
К неведомым морским долинам,
Улицы без теней,
Но знает острова кормчий.
И лишь я прослышал
Что одним из ближайших
И будет Патмос,
Как меня туда
Потянуло, чтобы там
Найти тот суровый грот.
Ибо не так, как Кипр,
Ключами играющий, или
Другой какой-нибудь остров, иным
Живет величием Патмос,

Но гостеприимен он
И в самом бедном доме
Всегда, и если
Гибнет корабль, или с плачем
Об отчизне или
О потерянном друге
К нему приближается
Чужестранец, сам он внемлет ему; и его дети,
Жарких рощ ропот,
И там, где метет песок, и расселинах вся
Почва поля, там все его слышат,
И лютня любовно звучит
В ответ на мужской плач. Так приютил
Некогда Патмос любимца Бога,
Пророка, что в блаженные юные годы

  Прошествовал вместе
С Сыном Божьим, неразлучно, ибо
Вершитель гроз возлюбил простоту
Сего юноши, чей чуткий взор узрел
Ясно Господа лик, когда
При таинстве виноградной лозы
Сидели все вместе они на Тайной вечере,
И из великой души исходила, спокойно, речь о смерти
И любви последней, ибо никогда
Все высказать о благе не хватит слов,
Чтобы вселить в них бодрость, ибо
Он видел только злобу мира.
Но все есть благо. Затем он умер. Многое об этом
Сказать бы можно было. И как он
Смотрел на всех победно, радуясь в последний раз,

  Но все печалились, и тут
Приходит вечер, и изумлялись,
Ибо великое решенье зрело в душах
Мужей, но все они под солнцем жизнь
Любили и не хотели с Господом
И родиной расстаться. Как будто
Огонь в железо, входило это в них, и рядом
Шла с ними Возлюбленного тень.
И так он их подверг
Схожденью Духа, и уже дрожала
Над ними крыша, и громы Господа гремели
Издалека над их
Смятенными умами, когда, в тяжелой грёзе,
Герои смерти вместе пребывали,

  Тогда, их покидая,
Он им еще явился.
Тогда померкло солнце, день,
Царственный, сам преломил
Свой бьющий светом
Скипетр, сострадая Богу, поскольку
Пришествовать положено Тому
В своё лишь время. И было бы не благом
Явиться поздно, или внезапно,
Отныне стало
Уделом человека и радостью
Жить в любящей ночи и сохранять
Упорно в очах наивных
Провалы мудрости. И так же зеленели
В глубинах у подножья гор живые всходы,

  Но это страшно, как повсюду,
И тут и там, рассеял всё живое Бог.
Приходиться покинуть
Всех дорогих друзей
И далеко уйти за горы
Одному, туда, где дважды
Узнан единогласно
Был Дух небесный; но не пророчил он, но
Вздымал им дыбом волосы тогда,
Когда внезапно,
Вдаль поспешая, оглянулся
Господь и заклинал их,
Чтобы они отныне, как цепью золотой
Все вместе связанные,
Зло обличали– тогда они скрепили руки. –

  Но если умирает тот,
Кому всего превыше
Довлела красота, что самый его облик
Являлся чудом, и на него
Указывало небо, и если взаимной загадкой вечной
Они пребудут друг для друга
Всегда, прожившие все вместе
В единой памяти, и не одни пески лишь
И нивы поглощает бездна и храмы
Хиреют, если доблесть
Полубога с его подвижниками
Прейдет, и даже лик свой
Всевышний отвращает
В итоге, так что ни один
Бессмертный не виден больше ни на небе,
Ни на земле зеленой, что тогда?

  И это мера сеятеля, когда он
Захватывает лопатой жито
И все на свет бросает на току.
Мякина падает под ноги, но
В конце концов зерно,
И нет ущерба в том, что что-то
Теряется, и из речи
Живой уходит звук,
И Божье дело нашему подобно,
Вершитель не желает всё и сразу.
И как железо носят недра,
И пылающую лаву Этна,
Так я хотел бы дара, чтобы
Облик облюбовать, и глядя на него,
Представить, каким он был, Христос.
 
  И если кто-то сам себя натравит,
С печальной речью, когда я беззащитен, в пути,
Напустится на меня, врасплох, как я посмел,
Я, раб, себе представить образ Божий,
Во гневе явном видел я однажды
Господне небо, нет, не чтобы проявить себя, а чтобы
Познать. Добра хотите вы, но в ненависти вашей,
Пока при власти вы, повсюду фальшь, и места
Нет больше человечности среди людей.
Ибо не вы вершите, а вершит
Судьба бессмертных, и рухнет ваше дело
Само собой, и так придет конец.
И ежели неостановим небесный
Триумфальный ход, то назван будет подобным солнцу,
Всесильными ликующий сын вершителя,

  И будет знак решения, и в этом стержень
Напева, вниз указующий,
Ибо ничто не низко. Он мертвых
Воскресит, пока они не схвачены
Сырой землей. Но многие
Ждут, смежая очи, им страшно
Увидеть свет. Они боятся
Вдруг расцвести от яркого луча,
И сдерживают отвагу в золотой узде.
Но пуст ,когда
Под воспаленными веками,
Мирское отвергая,
Пробьется тихий свет святого Писания, они
Посмеют, возрадуясь, как милости,
Себе позволить тихий взгляд.

И если ныне небожители
Меня так любят, как я верю,
Тогда тем более Тебя,
Ибо одно я знаю,
Что воля именно
Предвечного Отца вполне
Тебе довлеет. Тих Его знак
На громогласном небе. Некто стоит под ним
Всю свою жизнь. Ибо живёт еще Христос.
И так Его сыны, герои, они повсюду
Прошли, Священное Писание Его
И молнии толкуя,
И все дела доныне на земле,
В стремлении неудержимом. Но с ними Он. Ибо труды Его
Заранее Ему известны.

Да, слишком, слишком долго
Невидима небесная благодать.
Ведь чуть ли не за палец
Им нас вести приходится, и стыдно, что
Иная сила нас лишает сердца.
Но небожители себе желают жертвы
И если чуть кому-то не хватило,
Не жди о них пощады.
А мы служили матери-земле
И поклонялись солнечному свету,
Не ведая, что любит нас Отец,
Который верховодит всеми,
Он требует блюсти
И крепость буквы, и верно в суть ее
Вникать. И слог немецкий следует тому.


(DER ISTER)


Jetzt komme, Feuer!
Begierig sind wir
Zu schuen den Tag,
Und wenn die Prüfung
Ist durch die Knie gegangen,
Mag einer spüren das Waldgeschrei.
Wir singen aber vom Indus her
Fenrangekommen und
Vom Alpheus, lange haben
Das Schikliche wir gesucht,
Nicht ohne Schwingen mag
Zum Nächsten einer greifen
Geradezu
Und kommen auf die andere Seite.
Hier aber wollen wir bauen.
Denn Ströme machen urbar
Das Land. Wenn nemlich Kräuter wachsen
Und an denselben gehn
Im Sommer zu trinken die Thiere,
So gehen auch Menschen daran.

Man nennet aber diesen den Ister.
Schön wohnt er. Es brennet der Säulen Laub,
Und reget sich. Wild stehn
Sie aufgerichtet, untereinander; darob
Ein zweites Maas, springt vor
Von Felsen das Dach. So wundert
Mich nicht, dass er
Den Herkules zu Gaste geladen,
Fernglänzend, am Olympus drunten,
Da der, sich Schatten zu suchen
Vom heissen Isthmos kam,
Denn voll des Muthes waren
Dasselbst sie, es bedarf aber, der Geister wegen,
Der Kühlung auch. Darum zog jener lieber
An die Wasserqullen hierher und gelben Ufer,
Hoch duftend oben, und schwarz
Vom Fichtenwald, wo in den Tiefen
Ein Jäger gern lustwandert
Mittags, und Wachstum hörbar ist
An harzigen Bäumen des Isters,

Der scheint aber fast
Rückwärts zu gehen und
Ich mein, er müsse kommen
Von Osten.
Vieles wäre
Zu sagen davon. Und warum hängt er
An den Bergen gerad? Der andre
Der Rhein ist seitwärts
Hinweggegangen. Umsonst nicht gehn
Im Trocknen die Ströme. Aber wie? Ein Zeichen braucht es
Nichts anderes/ schlecht und recht, damit es Sonn
Und Mond trag‘ im Gemüth‘ , untrennbar,
Und fortgeh, Tag und Nacht auch, und
Die Himmlischen warm sich fühlen anainander.
Darun sind jene auch
Die Freude des Höchsten. Denn wie käm er
Herunter? Und wie Hertha grün,
Sind sie die Kinder des Himmels. Aber allzugedultig
Scheint der mir, nicht
Freier, und fast zu spotten. Nemlich wenn

Angehen soll der Tag
In der Jugend, wo er zu wachsen
Anfängt, es treibet ein anderer da
Sich schon und Füllen gleich
In den Zaum knirscht er, und weithin schaffend hören
Das treiben die Lüfte,
Zufrieden ist der;
Es brauchet aber Stiche der Fels
Und Furchen die Erd‘,
Unwirthbar wär es, ohne Weile;
Was aber jener thut der Strom,


ИСТР


Приди же, пламя!
Мы с вожделеньем
Встречаем день,
И если испытанье
Нас миновало,
Мы жаждем слышать гомон леса.
Но наши песни с Инда
Издалека пришли и
От Алфея, долго мы
Удобного искали,
И не без трепета
Решались потеснить
Соседа ближнего
И перейти на сторону другую.
Но здесь хотим мы сеять.
Готовят землю к пашне
Лишь реки. И там трава растет,
И к тем же рекам летом
Идет на водопой зверьё,
Туда и человек.

Мы дали этой имя Истр.
Он живет роскошно. Стволы над ним колышат,
Свою листву. Деревья дико
Стоят на берегу; над ними
Вторая стража, крышей
Нависли скалы. И не диво
Для меня, что он
Призвал Геракла в гости,
Издалека сияя, от Олимпа,
Когда тот, в поисках прохлады
Пришел от зноя Истма,
Ведь даже он, отважный,
Нуждался, духами гонимый,
В тени. И потому сюда
К ручьям спустился он, и выше
По берегу за ароматом елей
Чернеющих, где в дебрях
Охотник промышляет,
И слышно, как растут деревья,
Накапливая смолу над Истром.

Тут кажется почти
Течет он вспять, а я
Считаю, что
Он должен течь с востока.
Об этом можно
Сказать бы было многое. Зачем он так
К горам привязан? Иначе, скажем,
Рейн, он их обходит. Не напрасно реки
Не высыхают. Но как? Им нужен знак,
Не меньше, чтобы как-то солнце
С луной нести в покое, неразлучно,
И днем и ночью течь вперед, и чтобы
Приятно было небу отражаться.
И постольку реки
Радость для Высших. Иначе как им
Спускаться вниз? И словно Гера, зеленая.
Все реки дети неба. Но терпеливым
Он вовсе мне кажется, напротив,
Свободным и насмешливым. Именно когда

Приходит юный день
И наступает время
Ему расти, то он совсем иной,
Он душу изливает небу
И рвется из узды, и слышны вдалеке
Порывы ветра,
А он доволен;
Ему нужны уступы этих скал
И пропасти земли,
Он непокорен, нет ему покоя;
На что еще способен он,
Никто не знает.


ANDENKEN


Der Nordost wehet,
Der liebste unter den Winden
Mir, weil er feurigen Geist
Und gute Fahrt verheißet den Schiffern.
Geh aber nun und grüße
Die schöne Garonne,
Und die Gärten von Bourdeaux
Dort, wo am scharfen Ufer\
Hingehet der Steg und in den Strom
Tief fällt der Bach, darüber aber
Hinschauet ein edel Paar
Von Eichen und Silberpappeln;
Noch denket das mir wohl und wie
Die breiten Gipfel neiget
Der Ulmwald, über die Mühl,
Im Hofe aber wachset ein Feigenbaum.
An Feiertagen gehn
Die braunen Frauen daselbst
Auf seidnen Boden,
Zur Märzenzeit,
Wenn gleich ist Nacht und Tag,
Und über langsamen Stegen,
Von goldenen Träumen schwer,
Einwiegende Lüfte ziehen.
Es reiche aber,
Des dunkeln Lichtes voll,
Mir einer den duftenden Becher,
Damit ich ruhen möge; denn süß
War unter Schatten der Schlummer.
Nicht ist es
Seellos von sterblichen
Gedanken zu sein. Doch gut
Ist ein Gespräch und zu sagen
Des Herzens Meinung, zu hören viel
Von Tagen der Lieb,
Und Taten, welche geschehen.
Wo aber sind die Freunde? Bellarmin
Mit dem Gefährten? Mancher
Trägt Scheue, an die Quelle zu gehn;
Es beginnet nämlich der Reichtum
Im Meere. Sie,
Wie Maler, bringen zusammen
Das Schöne der Erd und verschmähn
Den geflügelten Krieg nicht, und
Zu wohnen einsam, jahrlang, unter
Dem entlaubten Mast, wo nicht die Nacht durchglänzen
Die Feiertage der Stadt,
Und Saitenspiel und eingeborener Tanz nicht.
Nun aber sind zu Indiern
Die Männer gegangen,
Dort an der luftigen Spitz
An Traubenbergen, wo herab
Die Dordogne kommt,
Und zusammen mit der prächt'gen
Garonne meerbreit
Ausgehet der Strom. Es nehmet aber
Und gibt Gedächtnis die See,
Und die Lieb auch heftet fleißig die Augen,
Was bleibet aber, stiften die Dichter.


ПАМЯТЬ


  Норд-ост веет,
Любимейший мой из ветров,
Ибо в нем пламенный дух
И напутствие доброе кормчим.
Но выйди же и приветствуй
Гаронны стройный брег
И виноград Бордо
Где с крутого склона
Обрушивается ручей
В струи реки, и вниз взирают
Величественно с вершины
Серебристый тополь и дуб.

  Я еще это помню, и как там
В горах раскинулся привольно
Над мельницею ильмовый лес,
И во дворе зреет дерево смоквы.
По праздникам там горделиво
Смуглые женщины ступают
По шелковому покрову
В те мартовские дни,
Когда равны и день и ночь,
И над крутыми стезями,
От золотых грёз тяжелы,
Поют колыбельные ветры.

  Но мне подайте
Наполненную темным светом,
Благоуханную чашу,
Пусть я усну; каким бы сладким
Стал сон в тени.
Как было бы нелепо,
В смертных помыслах
Утратить душу. И как отрадна
Была бы речь, в которой бы сказалось
Мнение сердца, и многое
Услышано о днях любви,
И о деяниях, которые свершились.

  Но где ж мои друзья? Где Беллармин
С товарищем? Иные
Страшатся дойти до истока;
Но начало богатства
Именно в море. Мореходы
Как живописцы, воедино сводят
Красоты земли и крылатой войны
Не чураются вовсе, и
Живут одиноко, годами, под
Безлиственной мачтой, где ночь не оживят
Ни городские праздники, ни
Струн игра, ни гомон хоровода.

  Теперь уже до Индий
Дошли мужи иные,
На ветреные выси
Где зреет виноград, откуда
Дордонь стекает,
И вместе с великолепной
Гаронной морем
Исходит поток. Но море отнимает
И пробуждает память,
И взгляд влюбленных прикован к мгновению,
Так все, чему остаться, сотворят поэты.


HÄLFTE DES LEBENS


Mit gelben Birnen hänget
Und voll mit wilden Rosen
Das Land in den See,
Ihr holden Schwäne,
Und trunken von Küssen
Tunkt ihr das Haupt
Ins heilignüchterne Wasser.

Weh mir, wo nehm ich, wenn
Es Winter ist, die Blumen, und wo
Den Sonnenschein,
Und Schatten der Erde?
Die Mauern stehn
Sprachlos und kalt, im Winde
Klirren die Fahnen.


CЕРЕДИНА ЖИЗНИ


В тяжелых желтых грушах
И в ярких диких розах
Весь в озере берег,
Вам, лебеди, любо
Пьяным от поцелуев
Окунать шеи
В трезво-святые воды.

Горе мне, где же
Найти цветы в стужу, и где ты,
Солнечный свет
И земные тени?
Стены стоят,
Безмолвно стынут, под ветром
Трепещет флюгер.


MNEMOSYNE

(Entwurf)

Ein Zeichen sind wir, deutungslos
Schmerzlos sind wir und haben fast
Die Sprache in der Fremde verloren.
Wenn nemlich ein Streit ist über Menschen
Am Himmel, und gewaltigen Schritt
Gestirne gehn, blind ist die Treue dann, wenn aber sich
Zur Erde neiget der Beste, eigen wird dann
Lebendiges, und es findet eine Heimath
Der Geist.
und die Schrift tönt und
Eichbäume wehn dann neben
Den Firnen. Nemlich es reichen
Die Sterblichen eh’ an den Abgrund. Also wendet es sich, das Echo
Mit diesen. Lang ist die Zeit
Es ereignet sich aber
Das Wahre.
Wie aber liebes? Sonnenschein
Am Boden sehen wir und trokenen Staub
Und tief mit Schatten die Wälder und es blühet
An Dächern der Rauch, bei alter Krone
Der Thürme, friedsam, und es girren
Verloren in der Luft die Lerchen und unter dem Tage waiden
Wohlangeführt die Schaafe des Himmels.
Und Schnee, wie Majenblumen
Das Edelmüthige, wo
Es seie, bedeutend, glänzet mit
Der grünen Wiese
Der Alpen, hälftig, da, vom Kreuze redend, das
Gesezt ist unterwegs einmal
Gestorbenen, auf heller Straß
Ein Wandersmann geht
Fern ahnend mit
Dem andern, aber was ist diß?

Am Feigenbaum ist mein
Achilles mir gestorben,
Und Ajax liegt
An den Grotten der See,
An Bächen, benachbart dem Skamandros.
Vom Genius kühn ist bei Windessausen, nach
Der heimatlichen Salamis süßer
Gewohnheit, in der Fremd’
Ajax gestorben.
Patroklos aber in des Königes Harnisch. Und es starben
Noch andere viel. Am Olympos aber lag
Elevthera
Unwillig nemlich
Sind Himmlische, wenn einer nicht
Die Seele schonend sich
Zusammengenommen, aber er muß doch; dem
Gleich fehlet die Trauer.


МНЕМОЗИНА

(Второй вариант)

Мы знак, нам толкованья нет,
В нас боли нет и мы почти
Язык забыли на своей чужбине.
Но только спор зайдет о человеке
На небесах, и страшно далеко зайдут
Светила, слепою станет вера, и тогда
К земле склонится Лучший, к себе приблизив
Живое, и родину себе найдет

Сам Дух.
                                   И зазвучит Писание
И зашумят дубы тогда
У льдов. Ведь смертные тогда
Дойдут уже до бездны. И повернется эхо
Вместе с ними. Длится время,
Но происходит
Лишь подлинное.

Но как любимые? Свет солнца
Мы видим на земле и пыль сухую,
Полны теней леса и расцветает
Дымок над крышами, над старой
Башней мирно, и журчат
Затерянные в небе жаворонки, и благосклонно день
Пасет овец небесных.
И снега, с цветами майскими,
Сияя благородно, делят место
Достойно с зелеными
Лугами Альп, где,
Поминая крест, который
Поставлен в память о некогда
Погибшем
На светлый опираясь посох,
Проходит странник,
С вестью о другом
Далеком, а что же здесь?

Ахилл мой под
Смоковницей погиб,
Аякс лежит
В гроте морском,
У ручья невдали от Скамандра.
Снабжен отвагой свыше. под ветра свист, вдали
От родины блаженной
В Саламине, на чужбине
Погиб Аякс.
И Патрокл в царских латах. И умерло
Еще много других. У Олимпа лежала
Элефтера
                                    Столь гневны
Небожители, коль кто-то
Чтоб душу сохранить, не соберется с духом, а обязан, ту же
Ошибку делает скорбящий.



IN LIEBLICHER BLÄUE ...


In lieblicher Bläue blühet mit dem
Metallenen Dache der Kirchturm. Den
Umschwebet Geschrei von Schwalben, den
Umgibt die rührendste Bläue. Die Sonne
Gehet hoch darüber und färbet das Blech,
Im Winde aber oben stille
Krähet die Fahne. Wenn einer
Unter der Glocke dann herabgeht, jene Treppen,
Ein stilles Leben ist es, weil,
Wenn abgesondert so sehr die Gestalt ist, die
Bildsamkeit herauskommt dann des Menschen.
Die Fenster, daraus die Glocken tönen, sind
Wie Tore an Schönheit. Nämlich, weil
Noch der Natur nach sind die Tore, haben diese
Die Ähnlichkeit von Bäumen des Walds. Reinheit
Aber ist auch Schönheit.
Innen aus Verschiedenem entsteht ein ernster Geist.
So sehr einfältig aber die Bilder, so sehr
Heilig sind die, daß man wirklich
Oft fürchtet, die zu beschreiben. Die Himmlischen aber,
Die immer gut sind, alles zumal, wie Reiche,
Haben diese Tugend und Freude. Der Mensch
Darf das nachahmen.
Darf, wenn lauter Mühe das Leben, ein Mensch
Aufschauen, und sagen: so
Will ich auch sein? Ja. So lange die Freundlichkeit noch
Am Herzen, die Reine, dauert, misset
Nicht unglücklich der Mensch sich
Mit der Gottheit. Ist unbekannt Gott?,
Ist er offenbar wie cler Himmel Dieses
Glaub ich eher. Der Menschen Maß ists.
Voll Verdienst, doch dichterisch wohnet
Der Mensch auf dieser Erde. Doch reiner
Ist nicht der Schatten der Nacht mft den Sternen,
Wenn ich so sagen könnte, als
Der Mensch, der heißet ein Bild der Gottheit

Gibt es auf Erden ein Maß? Es gibt
Keines. Nämlich es hemmen den Donnergang nie die
Welten
Des Schöpfers. Auch eine Blume ist schön, weil
Sie blühet unter der Sonne. Es findet
Das Aug oft im Leben Wesen, die
Viel schöner noch zu nennen wären
Als die Blumen. O! ich weiß das wohl! Denn
Zu bluten an Gestalt und Herz und ganz
Nicht mehr zu sein, gefällt das Gott?
Die Seele aber, wie ich glaube, muß
Rein bleiben, sonst reicht an das Mächtige

Mit Fittigen der Adler mit lobendem Gesänge
Und der Stimme so vieler Vögel. Es ist
Die Wesenheit, die Gestalt ists.
Du schönes Bächlein, du scheinst rührend,
Indem du rollest so klar, wie das
Auge der Gottheit, durch die Milchstraße.
Ich kenne dich wohl, aber Tränen quillen
Aus dem Auge. Ein heiteres Leben seh ich
In den Gestalten mich umblühen der Schöpfung, weil
Ich es nicht unbillig vergleiche den einsamen Tauben
Auf dem Kirchhof. Das Lachen aber
Scheint mich zu grämen der Menschen,
Nämlich ich hab ein Herz.
Möcht ich ein Komet sein? Ich glaube. Denn sie haben
Die Schnelligkeit der Vögel; sie blühen an Feuer
Und sind wie Kinder an Reinheit. Größeres zu wünschen,
Kann nicht des Menschen Natur sich vermessen.
Der Tugend Heiterkeit verdient auch gelobt zu werden
Vom ernsten Geiste, der zwischen
Den drei Säulen wehet des Gartens.
Eine schöne Jungfrau muß das Haupt umkränzen
Mit Myrthenblumen, weil sie einfach ist
Ihrem Wesen nach und ihrem Gefühl.
Myrthen aber gibt es in Griechenland.
Wenn einer in den Spiegel siehet, ein Mann, und
Siehet darin sein Bild, wie abgemalt; es gleicht
Dem Manne, Augen hat des Menschen Bild, hingegen
Licht der Mond. Der König ödipus hat ein
Auge zu viel vielleicht. Diese Leiden dieses
Mannes, sie scheinen unbeschreiblich,
Unaussprechlich, unausdrücklich. Wenn das Schauspiel
Ein solches darstellt, kommts daher. Wie
Ist mirs aber, gedenk ich deiner jetzt?
Wie Bäche reißt das Ende von Etwas mich dahin,
Welches sich wie Asien ausdehnet. Natürlich
Dieses Leiden, das hat Ödipus. Natürlich ists darum.

Hat auch Herkules gelitten?
Wohl. Die Dioskuren in ihrer Freundschaft haben die
Nicht Leiden auch getragen? Nämlich
Wie Herkules mit Gott zu streiten, das ist Leiden. Und
Die Unsterblichkeit im Neide dieses Lebens,
Diese zu teilen, ist ein Leiden auch.
Doch das ist auch ein Leiden, wenn
Mit Sommerflecken ist bedeckt ein Mensch,
Mit manchen Flecken ganz überdeckt zu sein! Das
Tut die schöne Sonne: nämlich
Die ziehet alles auf. Die Jünglinge führt die Bahn sie
Mit Reizen ihrer Strahlen wie mit Rosen.
Die Leiden scheinen so, die ödipus getragen, als wie
Ein armer Mann klagt, daß ihm etwas fehle.
Sohn Laios, armer Fremdling in Griechenland!
Leben ist Tod, und Tod ist auch ein Leben.


В ЛЮБЕЗНОЙ ГОЛУБИЗНЕ


В любезной голубизне блестит
Металл церковной крыши. Над
Крышей щебет ласточек, и выше
Вся эта трогательная голубизна. И солнце
Идёт высоко, отражаясь в жести,
И на ветру, чуть слышно,
Трепещет флюгер. Если кто-то
С колокольни по ступеням сходит вниз,
Он сходит в тишину, и чем
Страннее этот одинокий облик, тем
Больше узнаем в нем человека.
И окна, откуда слышен колокол, это
Врата для красоты. Конечно, ведь,
Врата в ладу с природой, и в них есть
Родство с деревьями в лесу. И в чистоте
Есть тоже красота.
Из всех различий исходит единый дух
Ведь образы бывают настолько просты, настолько
Святы они, что поистине часто
Боишься их запечатлеть. Но Небесные могут, те,
Что вечно добры, всё объять, так богаты
Они восторгом и добродетелью. И человеку
Дозволено им в этом подражать.
Дозволено, ибо усилием всей жизни человек
Следит и говорит: а не таким ли
Хотел бы быть и я? Да. Пока дружелюбие в сердце
Ещё длится во всей чистоте, не будет
Человек несчастлив перед ликом
Божества. Неведом ли Бог?
Не подобен ли он небесам? В это
Я готов скорее поверить. Мера он человеку.
Все получив, но творчески пребывает
Человек на этой земле. И чище
Не может быть даже ночная тень под звездами,
Если мне так можно сказать, чем
Человек, ибо он есть образ Господень.

Есть ли мера на свете? Нет
Никакой. И не уймут никогда свои громы
Миры Творца. Но и цветок прекрасен, поскольку
Он под солнцем цветет. И выбирает глаз
Часто в жизни себе существо, что
Могло бы называться прекрасным более,
Чем цветок. О! Это мне ведомо! Ибо
Цветок лишь обликом славен, сердцем же и душою
Более стать не стремится, разве это Господу мило?
Душа же, я верю, должна оставаться
Чистой, и так достигнет мощи орлиных
Крыльев в песне хвалебной и голосов
Столь многих птиц. И в этом
Есть мудрость, и это облик.
Ты, милый ручей, сколь ты приятен,
Когда переливаешься так ясно, словно
Господне око на Млечном Пути.
Я узнаю тебя, но слезы льются
Из глаз моих. Я вижу веселую жизнь
В цветущих всюду обликах творенья, и недаром
Я их сравнил бы с одинокими
Кладбищенскими голубями. Смех
Скорее омрачает человека,
Тем более моё сердце.
Хотел бы я быть кометой? Пожалуй. Ведь они
Имеют скорость птиц, они цветут огнём
И чистотой как дети. Большего желать,
Себе не может человек позволить.
И добродетель радости достойна похвалы
Серьёзного духа, который веет
Среди трех колонн в саду.
Пусть юная дева украсит чело
Миртовыми цветами, ибо она проста
По сути и по чувствам своим.
И миртов хватает в Греции.

Если некто взирает в зеркало, мужчина, и
Там видит облик свой, как выписан; и он похож
На человеческий, и есть глаза у облика, но не таков
Свет месяца. Возможно у царя Эдипа
Был лишним один глаз. Страданья этого
Человека, пожалуй, несказанны,
Неописуемы, невыразимы. Когда театр
Такое представляет, то что-то удается. Но
Что со мной сейчас, кода я вспомнил о тебе?
Как бы ручей несет меня конец чего-то туда
Где что-то простирается как Азия. Естественно
Страданье это, принадлежит Эдипу. И потому естественно.
Страдал ли и Геракл?
Пожалуй. Диоскуры в дружестве своём не претерпели
Ли и они страданье? Конечно
Подобно Гераклу спорить с Богом, это страданье. И
Бессмертие при зависти всей этой жизни,
Носить в себе, страданье есть и в этом.
Но есть еще страданье, когда
На человеке есть солнечные пятна,
Иными пятнами покрыт весь человек! Таково
Прекраснейшее солнце: так оно
Притягивает ввысь. И устилает юношам оно
Как розами, влекущими лучами путь.
Страдания Эдипа таковы, как будто
Некто бедный плачет о бедности своей.
И Лай уже, чужак несчастный в Греции!
Жизнь это смерть, и в смерти тоже жизнь.



DER SPAZIERGANG


Ihr Wälder schön an der Seite,
Am grünen Abhang gemalt,
Wo ich umher mich leite,
Durch süße Ruhe bezahlt
Für jeden Stachel im Herzen,
Wenn dunkel mir ist der Sinn,
Den Kunst und Sinnen hat Schmerzen
Gekostet von Anbeginn.
Ihr lieblichen Bilder im Tale,
Zum Beispiel Gärten und Baum,
Und dann der Steg, der schmale,
Der Bach zu sehen kaum,
Wie schön aus heiteren Ferne
Glänzt einem das herrliche Bild
Der Landschaft, die ich gerne
Besuch in Witterung mild.
Die Gottheit freundlich geleitet
Uns erstlich mit Blau,
Hernach mit Wolken bereitet,
Gebildet wölbig und grau,
Mit segnenden Blitzen und Rollen
Des Donners, mit Reiz des Gefilds,
Mit Schönheit, die gequollen
Von Quell ursprünglichen Bilds.
  

ПРОГУЛКА


Ты, лес, как легко и строго
Ты вписан в зелёный склон,
Здесь есть и моя дорога,
Где негой я награждён,

За все мои в сердце занозы,
За всё, чем разум смятён:
Искусство всегда сквозь слёзы,
От сотворенья времён.

Любезны мне эти виденья,
Ты, сад, и в саду трава,
Деревья, богатые тенью,
Ручей, заметный едва.

Мой взгляд приникает к простору,
И к узкой тропинке в саду,
Сюда я в погожую пору
На поиски мира иду.

Сам Бог нам потакает,
Лазурью небесной дарит,
Потом облака насылает,
Бликами молний грозит,

И грому предшествует Слово,
Благие эти края
Воззвавшее из святого
Источника бытия.


“DAS ANGENEHME DIESER WELT…”


Das Angenehme dieser Welt hab ich genossen,
Die Jugendstunden sind, wie lang ! wie lang ! verflossen,
April und Mai und Julius sind ferne,
Ich bin nichts mehr, ich lebe nicht mehr gerne !


«Я ТОЖЕ ПРЕЛЕСТЯМ ЗЕМНЫМ…»


Я тоже прелестям земным когда-то предавался,
Увы, я с юностью моей давно, давно расстался,
Уж не вернуться никогда апрелю или маю,
Я весь ничто, и для чего мне дальше жить, не знаю.

AN ZIMMERN


Die Linien des Lebens sind verschieden,
Wie Wege sind, und wie der Bergen Grenzen.
Was hier wir sind, kann dort ein Gott ergänzen
Mit Harmonien und ewigem Lohn und Frieden.


«И ЖИЗНИ ЛИНИИ У ВСЕХ…»


И жизни линии у всех различные, иные,
Как очертанья гор вдали и как пути лесные.
И там нас наделит Господь к тому, что здесь мы стоим,
Святой гармонией своей, блаженством и покоем.


EINST HAB ICH DIE MUSE GEFRAGT…


Einst hab ich die Muse gefragt, und sie
Antwortete mir:
Am Ende wirst du es finden.
Kein Sterblicher kann es fassen.
Vom Hoechsten will ich schweigen.
Verbotene Frucht, wie der Lorbeer, aber ist
Am meisten das Vaterland.



Я МУЗУ ОДНАЖДЫ СПРОСИЛ…


Я музу однажды спросил, и она
Мне отвечала:
В конце ты это найдешь .
Но это неведомо смертным.
О высшем я буду молчать.
Но плод запретный, словно лавр,
Отечество прежде всего.

… MEINEST DU, ES SOLLE GEHEN…


                                         meinest du,
Es solle gehen,
Wie damals? Naemlich sie wollten stiften
Ein Reich der Kunst. Dabei ward aber
Das Vaterland von ihnen
Versaeumet und erbaermlich ging
Das Grichenland, das schoenste, zugrunde.



…ТЫ СЧИТАЕШЬ, ЧТО …


                                     … считаешь ты,
Что так и будет
Как некогда? Тогда создать хотели
Искусства царство. Но при этом
Отечество презрели,
Исход был жалок: вскоре
Прекраснейшая Греция погибла.


Der Einzige


[Erste Fassung]

Was ist es, das
An die alten seligen Küsten
Mich fesselt, daß ich mehr noch
Sie liebe, als mein Vaterland?
Denn wie in himmlische
Gefangenschaft verkauft
Dort bin ich, wo Apollo ging
In Königsgestalt,
Und zu unschuldigen Jünglingen sich
Herabließ Zevs und Söhn in heiliger Art
Und Töchter zeugte
Der Hohe unter den Menschen.


Der hohen Gedanken
Sind nämlich viel
Entsprungen des Vaters Haupt
Und große Seelen
Von ihm zu Menschen gekommen.
Gehöret hab ich
Von Elis und Olympia, bin
Gestanden oben auf dem Parnaß,
Und über Bergen des Isthmus,
Und drüben auch
Bei Smyrna und hinab
Bei Ephesos bin ich gegangen;
[161]
Viel hab ich Schönes gesehn,
Und gesungen Gottes Bild
Hab ich, das lebet unter
Den Menschen, aber dennoch,
Ihr alten Götter und all
Ihr tapfern Söhne der Götter,
Noch Einen such ich, den
Ich liebe unter euch,
Wo ihr den letzten eures Geschlechts,
Des Hauses Kleinod mir
Dem fremden Gaste verberget.


Mein Meister und Herr!
O du, mein Lehrer!
Was bist du ferne
Geblieben? und da
Ich fragte unter den Alten,
Die Helden und
Die Götter, warum bliebest
Du aus? Und jetzt ist voll
Von Trauern meine Seele,
Als eifertet, ihr Himmlischen, selbst,
Daß, dien ich einem, mir
Das andere fehlet.


Ich weiß es aber, eigene Schuld
Ists! Denn zu sehr,
O Christus! häng ich an dir,
Wiewohl Herakles Bruder
Und kühn bekenn ich, du
Bist Bruder auch des Eviers, der
An den Wagen spannte[162]
Die Tiger und hinab
Bis an den Indus
Gebietend freudigen Dienst
Den Weinberg stiftet' und
Den Grimm bezähmte der Völker.


Es hindert aber eine Scham
Mich, dir zu vergleichen
Die weltlichen Männer. Und freilich weiß
Ich, der dich zeugte, dein Vater,
Derselbe der,


Denn nimmer herrscht er allein.
Es hänget aber an Einem
Die Liebe. Diesesmal
Ist nämlich vom eigenen Herzen
Zu sehr gegangen der Gesang,
Gut machen will ich den Fehl,
Wenn ich noch andere singe.
Nie treff ich, wie ich wünsche,
Das Maß. Ein Gott weiß aber,
Wenn kommet, was ich wünsche, das Beste.
Denn wie der Meister
Gewandelt auf Erden,
Ein gefangener Aar,


Und viele, die
Ihn sahen, fürchteten sich,
Dieweil sein Äußerstes tat
Der Vater und sein Bestes unter
Den Menschen wirkete wirklich,
Und sehr betrübt war auch
Der Sohn so lange, bis er
Gen Himmel fuhr in den Lüften,
Dem gleich ist gefangen die Seele der Helden.
Die Dichter müssen auch
Die geistigen weltlich sein.


ЕДИНСТВЕННЫЙ


Что это, что
Меня притягивает к древним
Блаженным берегам, что я их больше,
Чем родину люблю?
Словно в небесный
Плен я продан,
Туда , где Аполлон прошел
В обличии царя,
И сам к невинным девам
Спускался Зевс, и сыновей святою мерой
Он зачинал, и дочерей,
Среди людей, владыка.

Высоких мыслей
Именно немало
Из головы отца произошло,
Немало душ великих
Вселил он в смертных.
И я был призван
Эллидой и Олимпией, бывал
На высоте Парнаса,
И над горами Истма,
И за морем
Под Смирной и спустился
Вниз к Эфесу;

Красот я видел много,
воспел я образ Бога,
Что и среди людей
Пребывает, и все же,
Вы, боги древние, и вы
Отважные сыны богов,
Я ищу еще одного, кого
Я люблю среди вас,
Последнего из вашего рода,
Кого вы скрываете
От меня, чужестранца.

Мастер и господин!
Ты, мой учитель!
В каком далеке
Ты остался? И тут
Я выспрашиваю мудрецов,
И героев, и всех
Богов, почему ты
Вдали остаешься? Полна
Печали моя душа,
Чуя ревность Небесных, ибо
Я служу одному, Его мне
Одного не хватает.

Но я знаю, это моя
Вина! Ибо слишком,
О, Христос, я привязан к Тебе,
Хотя братом Геракла
И смелым тебя нарекаю, и братом
Вакху, кто
Впряг тигра
В повозку, и вниз
До Инда спустился,
И исполнил веселую службу,
Заложил виноградники и
Дикость народов смирил.

Но стыд меня укрощает,
Да не сравню тебя
С мужами мирскими. И все же знаю,
Тот, кто тебя зачал, твой отец,
Даже он,
Всем никогда не ведает один.

Но я любовью связан
С Одним. И ныне,
Именно от всего сердца,
Чрезмерным был напев,
Добро, хотел бы я исправить
Ошибку, и немедля
Воспеть еще других.
Но вечно мне не удается соблюсти
Положенную меру. Знает лишь Бог,
Когда придет мной чаемое лучшее.
Ибо сам учитель,
Скитался по земле,

Как связанный орел,
И многие из тех, кто
Его встречали, были в страхе,
Поскольку облик ему дал
Отец и лучшее свое он
Творил среди людей,
И был весьма печален
Сын, пока он
Не вознесся в небо,
И так же связана душа героя.
Но поэты, даже духовные, должны
Всегда мирскими оставаться.



Info icon.png Данное произведение является собственностью своего правообладателя и представлено здесь исключительно в ознакомительных целях. Если правообладатель не согласен с публикацией, она будет удалена по первому требованию. / This work belongs to its legal owner and presented here for informational purposes only. If the owner does not agree with the publication, it will be removed upon request.