Восьмистишия (Ахмадулина)
| Восьмистишия |
| См. Антологию восьмистиший, раздел: «Подборки восьмистиший» |
Последний день живу я в странном доме,
чужом, как все дома, где я жила.
Загнав зрачки в укрытие ладони,
прохлада дня сияет, как жара.
В красе земли — беспечность совершенства.
Бела бумага.
Знаю, что должна
Блаженствовать я в этот час блаженства.
Но вновь молчит и бедствует душа.
У тысячи мужчин, влекомых вдоль Арбата
заботами или бездельем дня,
спросила я: — Скажите, нет ли брата,
меж всеми вами брата для меня?
— Нет брата, — отвечали, — не взыщите. —
Тот пил вино, тот даму провожал.
И каждый прибегал к моей защите
и моему прощенью подлежал.
Ещё не рассвело во мгле экрана.
Как чистый холст, он ждёт поры своей.
Пустой экран увидеть так же странно,
как услыхать безмолвную свирель.
Но в честь того, что есть луга с росою,
экран зажжётся, расцветут холсты.
Вся наша жизнь — свиданье с красотою
и бесконечный поиск красоты.
Я тебя увенчаю короной,
я тебе жемчугов надарю.
Захочу я - и славой короткой,
громкой славой тебя наделю.
А когда ты затихнешь в восторге,
я сама засмеюсь, удивлюсь.
Для тебя я взошла на востоке,
для тебя я на запад склонюсь.
Когда я целую тебя,
ты на цыпочки привстаёшь, —
ты едва до меня достаёшь,
когда я целую тебя…
Как я мало ещё совершил.
Я — как путник в далёком пути.
Словно до недоступных вершин,
до тебя мне идти и идти.
Я видел белый цвет земли,
где безымянный почерк следа
водил каракули средь снега
и начинал тетрадь зимы.
Кого-то так влекло с крыльца!
И снег — уже не лист бесцельный,
а рукопись строки бесценной,
не доведённой до конца.
Ты — маленькая ростом. Я — высок.
Ты — весела, но я зато — печален.
На цыпочки ты встанешь — и висок
с моими поравняется плечами.
Вот так мы и встречаем каждый день,
и разница сближает нас глубоко…
О ты, моя коротенькая тень!
Я тень твоя, но павшая далеко.
Бог памяти, бог забыванья!
Ожог вчерашнего пыланья
залечен алчностью слепою.
И та, чьего лица не помню,
была ль, покуда не ушла?
Но все надеется душа,
зияя ящиком Пандоры,
на повторенья и повторы.