Шаблон:Le Bateau ivre/Ermakov

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ (Подстрочник)


Когда я спускался по беззаботным рекам,
Я не чувствовал более себя ведомым бурлаками:
Краснокожие крикуны взяли их за мишени,
Приковав нагими у цветных столбов.
  
5 Я не заботился обо всех экипажах,
Перевозчиках фламандского зерна и английских хлопков.
Когда эти шумные покончили с моими бурлаками,
Реки позволили мне плыть вниз (по течению), куда пожелаю.
  
Среди сердитого плеска приливов,
10 Я, прошлой зимой более глухой, чем мозги детей,
Я побежал! И отвязавшиеся Полуострова
Не терпели беспорядка более победоносного.[1]
  
Грозы благословили мое морское пробуждение.
Легче пробки, я танцевал на волнах,
15 Которые прозваны вечными носильщиками жертв,
Десять ночей, не жалея о глупых глазах фонарей![2]
  
Более нежная, чем для детей плоть верных яблок,
Обняла зелёная вода мою еловую скорлупку,
И от пятен синих вин и рвоты
20 Омыла меня, разбрасывая руль и якоря.
  
И, с тех пор, я купался в Поэме
Моря, заполненного звёздами, млечного,
Поглощая зелёную лазурь; где, бледно колыхаясь,
Восхищённый, иногда плывет задумчивый утопленник;
  
25 Где, внезапно окрашивая синеву, безумья
И медленные ритмы, в сиянии дня,
Крепче алкоголя, объёмнее наших лир,
Сбраживают горькую рыжину любви!
  
Я познал небеса, рвущиеся от молний, и смерчи,
30 И прибои, и течения; я познал вечер,
Рассвет, восторженный как племя голубей,
И иногда видел то, что человек мечтает узреть![3]
  
Я видел низкое солнце, захваченное мистическим трепетом,
Освещавшее длинные фиолетовые отвердевшие волны,
35 Подобные актерам древнейших драм,
Потоки, катящие вдаль свои лопасти![4]
    
Мне грезилась зелёная ночь со слепящими снегами,
Поцелуи, неспешно поднимающиеся к глазам моря,
Движение неслыханных соков,
40 Пробуждение, жёлтое и синее, фосфорических певцов![5]
  
«Я следовал, целые месяцы, истерическим
Свинствам — зыбь атаковала рифы,
Не ведая, что светящиеся стопы Марии
Способны взбить морды одышливым Океанам![6]
  
45 Я задевал, знайте, невероятные Флориды,
Смешивая цветы пантерьих глаз с кожами
Людей! Радуги, натянутые уздою,
Под горизонтами морей, у сине-зелёных стад!
  
Я видел, как бродят огромные болота — садки,
50 Где гниют в тростниках целые левиафаны!
Падение вод в сердце штилей
И дали у бездонных водопадов!
  
Ледники, златые солнца, перламутровые потоки и медные небеса!
Ужасные мели в глуби смутных заливов,
55 Где гигантские змеи, съедаемые клопами,
Лелеют скрученные деревья, пахнущие черными духами!
  
Хотел бы я показать детям этих дорад
Голубого потока, этих золотых рыб, этих поющих рыб.
— Пена цветов благословляла мои блуждания без якоря,
60 И несказанные ветра временами вздымали меня.
  
Иногда мученик, утомленный полюсами и областями —
Море, чьи рыдания делали приятной качку —
Поднимало ко мне цветы теней, с желтыми присосками,
И я отдыхал, как коленопреклоненная женщина...
  
65 Я был почти что остров, качая на бортах ссоры
И помёт злобных белоглазых птиц,
И я блуждал, а на хрупких путях моих
Утопленники опускались в сон спиной вперед!

Но я, корабль, затерянный в кудрях бухт,
70 Брошенный ураганом в эфир, что не видел птиц;
Я, чей пьяный от воды остов
Не спасли бы Мониторы и парусники Ганз;[7]
  
Свободный, дымящийся, скрытый фиолетовыми туманами,
Я, дырявивший алеющее небо, будто стену,
75 Тот, что несёт (отличное варенье для лучших поэтов)
Лишайники солнца и коросту небесной лазури;
  
Бежавший, замаранный электрическими Лунами — малютками,
Безумная доска с эскортом чёрных морских коньков,
Когда июль крушил ударами дубин
80 Ультрамариновые небеса в пылающих воронках;[8]

Я, дрожавший, чувствуя, как стонут лье за пятьдесят
В течке Бегемоты и вязкие Мальстримы —
— Вечный искатель голубого покоя —
Я жалею о Европе, её древних причалах!
  
85 Я увидел звёздные архипелаги! и острова,
Чьи неистовые небеса открыты плывущему:
— В эти ли бездонные ночи ты спишь или бежишь,
Миллионом золотых птиц, грядущая Сила?[9]
  
Но, право же, я плакал слишком много! Удручают эти Зори.
90 Ужасна каждая луна и каждое солнце горько;
Острая любовь вдула в меня опьяняющее оцепенение.
О, пусть взорвётся мой киль! О, выйти бы в море![10]
  
Если мне нужна какая-нибудь вода Европы — то это лужа,
Чёрная и холодная, в которой, в благоуханные сумерки,
95 Ребёнок, полон грусти, на корточках пускает
Кораблик, хрупкий, как майская бабочка.

Я не могу более, окунувшийся в томление ваше, о [острые как лезвие] волны,
Идти в кильватере перевозчиков хлопка,
Или пересекаться с гордыми флагами и огнями,
100 Или плыть под ужасным оком плавучих доков!




—————

Подстрочный перевод Эдуарда Юрьевича Ермакова публикуется здесь с разрешения автора.

  1. В передаче Витковского:

    …Я побежал! И отчалившие Полуострова
    Не выдержали все более торжествующих сумятиц.

    Чтобы быть уж совсем точным, то Полуострова тут не «отчалившие», а «отчленившиеся» — тоже морской термин, в противоположность «причленившимся». — У входа в лабиринт (Витковский).
  2. В передаче Витковского:

    Буря благословила мои морские пробуждения,
    Более лёгкий, чем пробка, я танцевал на волнах,
    Которые можно назвать вечными возчиками жертв,
    Десять ночей, не сожалея о глупом глазе фонарей.

    (В конце — скорее даже «портовых огней», хотя реминисценция из Дьеркса несомненна). Десять суток у Рембо названы десятью ночами резонно: днем портовые огни не горят. И цифра «десять» названа не просто так: в «Кладбище у моря» Поля Валери двадцать четыре строфы по шесть строк (солярная символика), в «Пьяном корабле» — сто строк и т. д. Набоков, Лившиц, Успенский, Антокольский, Мартынов, Самойлов поняли это — и сохранили цифру. Иные переводчики числительное опустили. Тхоржевский сделал из десяти… двенадцать. Давид Бродский, развивая принцип свободного обращения с оригиналом, решил вопрос «сплеча» — и ввел параллель с Данте. — У входа в лабиринт (Витковский).
  3. «В переводе Гилярова [Алексей Никитович Гиляров (1855—1938) профессор Киевского университета, работал на кафедре истории философии, был академиком Украинской Академии наук (1922)]:

    знаю небеса, разверзающиеся молниями, и смерчи,
    и буруны, и течения, я знаю вечера,
    зарю, такую же возбужденную, как стая голубей,
    и я видел иногда то, что человеку казалось, будто он видел...»

  4. Подстрочный перевод Витковского:

    Я видел низкое солнце, запятнанное мистическими ужасами,
    Освещающее долгими фиолетовыми сгущениями
    Подобные актерам древней трагедии
    Волны, катящие вдаль свою дрожь лопастей!

    У входа в лабиринт (Витковский).
  5. В переводе Гилярова:

    «Я мечтал о зелёной ночи с ослепительными снегами,
    о поцелуях, медленно восходящих к глазам морей;
    о круговращении неслыханных соков
    и желтом и голубом пробуждении певучих фосфоров.»

  6. В переводе Гилярова:

    Я следил целые месяцы, как, словно истерический
    коровник, прибой идет на приступ скал,
    и я не думал о том, что светлые стопы Марий
    могут наложить узду на напористые океаны...»

  7. В передаче Витковского:

    …Мой пьяный от воды остов
    Не выудили бы мониторы и парусники Ганзы.

    «Не выудили бы» — если читать через Дьеркса — значит «не взяли бы на буксир». А что за «мониторы и парусники»? В словаре читаем: «Монитор — класс бронированных низкобортных кораблей с малой осадкой, предназначенный для нанесения артиллерийских ударов по береговым объектам по береговым объектам противника и боевых действий в прибрежных районах, на реках и озерах. Его название происходит от названия первого корабля такого типа, построенного в 1862 г. «Монитор». А «парусники Ганзы»? Для начала — «Гaнза» (с ударением на первом слоге) — торгово-политический союз (главным образом германских). С середины XV века начался упадок Ганзы. Последний её съезд состоялся в 1669 году». Короче говоря, всей сложности понимания текста у Рембо: «Ни старинный парусник не возьмет меня на буксир, ни современный монитор». — У входа в лабиринт (Витковский).
  8. В передаче Витковского: Здесь придется нарушить общий принцип нашего обзора и процитировать первые две строки в оригинале, иначе читатель может усомниться в нашей добросовестности:

    Qui courais, tache de lunules electriques,
    Planche folle, escorte des hippocampes noirs…

    Означает это в очень буквальном переводе следующее:

    Который бежал, испятнанный электрическими луна-рыбами,
    Сумасшедшая доска, эскортируемая черными морскими коньками.

    Hippocampe — по словарю означает именно мелкую рыбку, морского конька. Скажем, в переводе В. Набокова это место прочитано так: «Я, дикою доской в трескучих пятнах ярких / Бежавший средь морских изогнутых коньков…». — У входа в лабиринт (Витковский).
  9. В переводе Гилярова:

    Я видел звёздные архипелаги и острова,
    которых безумные небеса открыты для пловца:
    не в этих ли бездонных ночах ты спишь и не туда ли себя изгоняешь,
    миллион золотых птиц, о будущая бодрость?

  10. В переводе Гилярова:

    Но, поистине, я слишком много плакал. Зори раздирают душу,
    всякая луна жестока, и всякое солнце горько.
    Острая любовь меня вспучила упоительными оцепенениями.
    О, пусть разлетится мой киль. О, пусть я пойду в море!.."