Человек, который был Четвергом (Честертон)/Глава 12

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

Человек, который был Четвергом — Глава XII
автор Гилберт Кийт Честертон


Глава XII. Земля в анархии

Дорога была неровной, но, пустив коней галопом, всадники вырвались далеко вперед, и вскоре первые здания предместья заслонили от них врага. Однако скакать до города пришлось еще довольно долго, и, когда они его достигли, запад уже сиял теплыми красками заката. Пока они ехали через город, полковник предложил по дороге в жандармерию приобрести еще одного небесполезного союзника.

— Из пяти здешних богачей, — сказал он, — четверо просто мошенники. Думаю, именно такой процент повсюду. Пятый же — мой добрый знакомый и превосходный человек; а что еще важнее для нас, у него есть автомобиль.

— Боюсь, — с незлобивой насмешкой сказал профессор, оглядываясь на белую дорогу, где каждый миг могло появиться черное ползучее пятно, — боюсь, что сейчас не время для визитов.

— Доктор Ренар живет в трех минутах отсюда, — ответил полковник.

— Опасность — меньше чем в двух, — сказал доктор Булль.

— У него есть автомобиль, — повторил полковник.

— Он может его не дать, — сказал Булль.

— Непременно даст, — сказал полковник. — Он поймет нас.

— Мы можем не застать его, — настаивал доктор.

— Молчите! — крикнул Сайм. — Что это?

Они замерли на миг, словно конные статуи, — и на два, на три, на четыре мига замерли небо и земля. Потом, мучительно вслушиваясь, различили вдали на дороге тот неописуемый топот и трепет, который означает лишь одно — скачут кони.

Лицо полковника резко изменилось, словно молния поразила его и оставила живым.

— Ну что ж! — сказал он насмешливо и коротко, как истинный воин. — Готовьтесь встретить кавалерию.

— Где они достали коней? — спросил Сайм.

Полковник помолчал и глухо ответил:

— Я выражался точно, когда сказал, что, кроме той таверны, лошадей нет на двадцать миль в округе.

— Не верю! — упрямо сказал Сайм. — Не может быть. Вспомните его серебристые волосы!

— Должно быть, его принудили, — мягко сказал полковник. — Их не меньше ста. Они сильны. Потому и нужно заехать к моему другу Ренару.

С этими словами он свернул за угол и помчался так быстро, что и на полном скаку все едва поспевали за развевающимся хвостом его лошади.

Доктор Ренар обитал в высоком удобном доме, на самом верху крутой улочки, и когда всадники спешились у его дверей, им снова открылись зеленая гряда холмов и белая дорога над городскими крышами. Увидев, что дорога пуста, они перевели дух и позвонили в дверь.

Русобородый хозяин оказался приветливым и радушным. Он был образцом того молчаливого, но чрезвычайно делового сословия, которое сохранилось во Франции даже лучше, чем в Англии. Когда ему объяснили суть дела, он посмеялся над бывшим маркизом, утверждая с весомым французским скепсисом, что общее восстание анархистов совершенно немыслимо.

— Анархия! — сказал он, пожимая плечами. — Что за ребячество…

— Et çа[1], — крикнул полковник, — et ça, по-вашему, ребячество?

Беглецы оглянулись и увидели изогнутое пятно. Кавалерия неслась по круче стремительно, как войско Аттилы. При всей своей быстроте ряды двигались строго, и маски на лицах первых всадников чернели ровной полосой. Да, черное пятно не изменилось, хотя и двигалось быстрее, но все же одно различие было, и различие поразительное. На склоне холма, как на карте, положенной наклонно, всадники держались вместе; но один из них мчался впереди так быстро, словно убегал от погони. Он размахивал руками, понукая коня, и вид его был настолько дик, что даже издали в нем признали Понедельника.

— Жалею, что придется прервать такую глубокую беседу, — сказал полковник. — Не можете ли вы одолжить мне свой автомобиль?

— Должно быть, вы не в себе, — заметил доктор Ренар, добродушно улыбаясь. — Но безумие дружбе не помеха. Идемте в гараж.

Доктор Ренар был тихого нрава, но неимоверно богат; комнаты его напоминали музей, в гараже стояли три автомобиля. Однако вкусы у него были простые, как у всех французов среднего класса, автомобилем он пользовался редко, и когда нетерпеливые беглецы ворвались в гараж, им пришлось повозиться, чтобы определить, исправен ли хоть один мотор. Потом они не без труда выкатили автомобиль на улицу и, выйдя из полутемного гаража, с удивлением увидели, что быстро, словно в тропиках, стемнело. Либо они провозились дольше, чем думали, либо над городом собрался сплошной навес облаков. Над морем, в конце крутой улочки, поднимался легкий туман.

— Поспешим, — сказал доктор Булль. — Я слышу топот коней.

— Нет, — поправил его профессор, — вы слышите топот коня.

Так оно и было; по камням, все ближе и ближе, скакала не кавалькада, а тот, кто намного ее опередил, — безумный Секретарь.

У родителей Сайма, как у многих сторонников опрощения, был автомобиль, и он умел его водить. Вскочив на шоферское сиденье, он принялся колдовать над отвыкшими от употребления рукоятками; лицо его пылало. Нажав на что-то со всею силой, он подождал и спокойно сказал:

— Боюсь, ничего не выйдет.

Пока он говорил, из-за угла вылетел всадник, прямой и стремительный как стрела. Улыбка его была такой странной, словно он вывихнул челюсть. Подлетев к неподвижному автомобилю, где сидели все беглецы, он положил руку на кузов. Это и вправду был Секретарь, улыбавшийся в радости победы безумной, но уже не кривой улыбкой.

Сайм лихорадочно повернул руль. Все было тихо, только вдали скакали кони остальных преследователей. Вдруг, лязгая и громыхая, автомобиль сорвался с места, выхватив Секретаря из седла, как вынимают клинок из ножен, протащил шагов двадцать и оставил распластанным на мостовой. Когда мотор величаво заворачивал за угол, беглецы успели увидеть, как анархисты поднимают своего вождя.

— Не могу понять, почему так стемнело, — тихо сказал профессор.

— Должно быть, гроза идет, — ответил доктор Булль. — А знаете, жалко, что у нас нет фонаря.

— Фонарь у нас есть, — сказал полковник и выудил снизу тяжелый резной фонарь, в котором стояла свеча. Фонарь был дорогой, старинный и, может быть, висел когда-то в храме, ибо одно из цветных стекол пересекал грубый крест.

— Где вы его раздобыли? — спросил профессор.

— Там же, где автомобиль, — сказал полковник. — У своего друга. Пока мсье Сайм возился с мотором, я подбежал к открытым дверям, у которых стоял Ренар. Кажется, я спросил: «Фонарь достать некогда?» Он благодушно замигал и оглядел красивые своды передней. С потолка спускался на цепях фонарь тончайшей работы, одно из бесчисленных сокровищ его домашней сокровищницы. Доктор рванул его, вырвал, повредив при этом роспись и свалив с размаху две драгоценные вазы, и вручил мне, а я отнес сюда. Прав ли я был, когда советовал заглянуть к Ренару?

— Правы, — сказал Сайм и повесил тяжелый фонарь на ветровое стекло. Современный автомобиль со странным священным светильником мог показаться аллегорией их испытаний.

Поначалу они ехали пустынными улицами, и редкие пешеходы не давали возможности судить, дружелюбны или враждебны к ним здешние жители. Потом в домах стали загораться огни, все больше напоминая о милости и уюте. Доктор Булль повернулся к инспектору, который стал их главою, и улыбнулся, как обычно, простой, приветливой улыбкой.

— С огнями как-то веселей, — сказал он.

Инспектор Рэтклиф нахмурил брови.

— Меня веселят только одни огни, — сказал он. — Вон те, в жандармерии. Я их уже вижу. Дай Бог, чтобы мы оказались там минут через десять!

Здравомыслие и надежда, преисполнявшие Булля, бурно вырвались наружу.

— Какая чушь! — воскликнул он. — Если вы верите, что обычные люди в обычных домах могут стать анархистами, вы сами безумней анархиста. Случись нам вступить в бой, весь город будет за нас.

— Нет, — отвечал Рэтклиф с неколебимой простотой. — Весь город был бы за них. Сейчас увидим.

Пока он говорил, профессор в немалом волнении наклонился вперед.

— Что это за шум? — спросил он.

— Должно быть, кони, — сказал полковник. — Я думал, они совсем отстали.

— Кони? — сказал профессор. — Нет, это не кони, и они не сзади.

Он еще говорил, когда впереди что-то дважды мелькнуло. Как ни молниеносно было это движение, беглецы разглядели, что же мелькнуло перед ними. Бледный профессор вскочил и принялся убеждать, что автомобили принадлежат Ренару.

— Это его моторы, — повторял он, обводя спутников безумным взглядом. — Там люди в масках.

— Чепуха! — гневно воскликнул полковник. — Доктор Ренар не даст им своих машин.

— Должно быть, его принудили, — спокойно сказал Рэтклиф. — Город на их стороне.

— Вы все еще в это верите, — сказал полковник.

— Скоро поверите и вы, — с безнадежным спокойствием сказал сыщик.

Наступило нелегкое молчание, затем полковник отрывисто проговорил:

— Нет, не поверю. Какой вздор! Простодушные жители мирного французского городка…

Шум оглушил его, у самых глаз вспыхнул свет. Автомобиль успел проскочить, сзади поднялся белый дымок, и Сайм услышал, что мимо просвистела пуля.

— Господи! — воскликнул полковник. — В нас кто-то стреляет.

— Зачем же прекращать разговор? — заметил мрачный Рэтклиф. — Продолжайте, полковник. Помнится, вы говорили о простодушных жителях мирного городка.

Полковник давно перестал ощущать насмешку. Он тревожно оглядывал улицу.

— Поразительно, — приговаривал он. — Нет, поразительно.

— Придирчивый человек, — сказал Сайм, — мог бы назвать это неприятным. Как бы то ни было, вон те огни — окна жандармерии. Скоро мы будем там.

— Нет, — сказал инспектор Рэтклиф, — мы никогда там не будем.

Все это время он стоял, зорко глядя вперед. Теперь он сел и устало провел рукой по гладким волосам.

— Что вы хотите сказать? — спросил Булль.

— Я хочу сказать, что мы туда не попадем, — спокойно повторил пессимист. — Поперек улицы стоят два ряда людей, я их отсюда вижу. Город против нас, как я и предсказывал. Могу утешиться сознанием своей правоты.

Рэтклиф уселся поудобней и закурил, но спутники его повскакали с мест, глядя в конец улицы. Теперь, когда надежды пошатнулись, Сайм повел автомобиль медленней и наконец остановился на углу улочки, круто сбегавшей к морю.

Было почти темно, хотя солнце еще не село, и там, куда проникали низкие лучи, тлело горячее золото. Предзакатный свет, словно прожектор в театре, прорезал переулок узким клином, обращая автомобиль в огненную колесницу. Остальная часть переулка, особенно верх и низ, были окутаны сумраком. Наконец остроглазый Сайм горестно и негромко свистнул.

— Все верно, — сказал он. — Внизу толпа, или войско, или что-то еще…

— Если и так, — нетерпеливо сказал доктор Булль, — это что-то еще. Может — цирковая борьба, может — день рождения мэра. Да мало ли что! Я не верю и не поверю, чтобы простые, славные люди в этом славном местечке ходили с динамитом в кармане. Подвиньтесь-ка поближе, Сайм, разглядим их.

Автомобиль прополз шагов сто, и все вздрогнули, ибо доктор громко расхохотался.

— Эх вы! — вскричал он. — Что я вам говорил? Да эта толпа послушна закону, как корова. Во всяком случае, она с нами.

— Откуда вы знаете? — спросил удивленный профессор.

— Вы что, слепой? — крикнул Булль. — Смотрите, кто их ведет!

Они вгляделись, и полковник, не сразу обретя голос, воскликнул:

— Да это Ренар!

По улице бежали какие-то люди, разглядеть их никто не мог бы, но гораздо ближе, в полосе вечернего света, шествовал доктор Ренар в белой шляпе, поглаживая правой рукой темно-русую бороду. В левой он держал револьвер.

— Какой я дурак, — воскликнул полковник. — Ну конечно, он пришел помочь нам!

Доктор Булль хохотал, размахивая шпагой беспечно, словно тростью. Он выскочил на мостовую и побежал вперед, крича:

— Доктор Ренар! Доктор Ренар!

Через мгновение Сайм подумал, что глаза его безумны. Человеколюбивый Ренар не спеша поднял револьвер и дважды выстрелил в своего коллегу.

Почти в ту же секунду, когда над этой прискорбной сценой поднялось белое облачко, от сигареты циничного Рэт-клифа потянулась вверх белая струйка. Как и все, он чуть-чуть побледнел, но по-прежнему улыбался. Булль, едва увернувшись от смерти, постоял посреди дороги, никак не выражая страха, потом очень медленно побрел к автомобилю. В полях его котелка были две дырки.

— Ну-с, — медленно сказал тот, кто курил сигарету, — что вы теперь думаете?

— Я думаю, — твердо сказал доктор Булль, — что лежу в постели у себя дома и скоро проснусь. А если нет, стало быть, я сижу в обложенной тюфяками палате, и диагноз у меня печальный. Если же вы хотите знать, чего я не думаю, я скажу вам. Я не думаю того, что думаете вы. Я не думаю и не подумаю, что толпа обычных людей — скопище дрянных современных мыслителей. Нет, сэр, я демократ и никогда не поверю, чтобы Воскресенье совратил хоть одного матроса или приказчика. Быть может, я безумен; но человечество в своем уме.

Сайм поглядел на него ясными голубыми глазами. Он редко позволял себе смотреть так серьезно.

— Вы очень хороший человек, — сказал он. — Вы способны верить, что нормален кто-то, а не вы. В общем, вы правы насчет людей — насчет крестьян или таких, как этот милый старый трактирщик. Но вы не правы насчет Ренара. Я заподозрил его сразу. Он рационалист, и что еще хуже, он богач. Если долг и веру уничтожат, уничтожат их богачи.

— Их уже уничтожили, — сказал инспектор и встал, сунув руки в карманы. — Бесы идут на нас.

Спутники его взглянули туда, куда устало глядел он, и увидели толпу, впереди которой яростно шагал Ренар. Борода его развевалась по ветру.

— Господа, — воскликнул полковник, выскакивая на мостовую. — Это немыслимо! Должно быть, это шутка. Если бы вы знали Ренара, как я… Тогда уж назовите динамитчицей королеву Викторию! Если бы вы знали этого человека…

— Доктор Булль его неплохо узнал, — сказал Сайм.

— Нет! — крикнул полковник. — Ренар все объяснит. Он все объяснит мне. — И он шагнул вперед.

— Не спешите, — сказал инспектор. — Скоро он всем нам объяснит.

Нетерпеливый полковник уже ничего не слышал, поспешая навстречу врачу. Возбужденный Ренар поднял револьвер, но, увидев приятеля, заколебался, и полковник начал говорить, размахивая руками.

— Ничего он не добьется от этого старого язычника, — сказал Сайм. — Лучше просто прорваться сквозь них, как пуля сквозь ваш котелок. Может быть, нас убьют, но и мы перебьем их немало.

— Ой, бросьте! — вскричал доктор Булль, который стал еще простоватей, так искренна была его честность. — Наверное, их сбили с толку. Пускай полковник попробует!

— Не повернуть ли нам назад? — спросил профессор.

— Улица и там перерезана, — сухо сказал Рэтклиф. — Мало того, я вижу наверху вашего любимца, Сайм.

Сайм быстро повернулся и увидел всадников, скачущих к ним в полумгле. Над головой первого коня блеснуло серебро шпаги, потом — серебро седины. Тогда автомобиль понесся вниз, к морю, словно тот, кто им правил, хотел одного — умереть.

— Что такое? — спросил профессор, хватая его за руку.

— Скатилась утренняя звезда, — ответил Сайм. Автомобиль его падающей звездой катился во мраке.

Никто не понял этих слов, но, оглянувшись, все увидели, что вниз по круче мчатся враги, а впереди, в невинном сверкании предвечернего света, скачет добрый трактирщик.

— Весь мир помешался, — сказал профессор, закрывая руками лицо.

— Нет, — с непоколебимым смирением сказал доктор Булль. — Помешался я.

— Что же мы будем делать? — спросил профессор.

— Сейчас, — с отрешенной точностью ученого ответил Сайм, — мы врежемся в фонарный столб.

Раздался грохот, и через минуту-другую четыре человека выползли из груды металла, тогда как высокий тонкий столб, стоявший у самой набережной, повис над мостовою сломанным сучком.

— Хоть что-нибудь да разбили! — слабо улыбнулся профессор. — И то утешение.

— Вы прямо анархист какой-то, — сказал Сайм, тщательно отряхиваясь.

— Как и все, — отозвался Рэтклиф.

Пока они говорили, седовласый всадник и его соратники с грохотом промчались мимо, и почти в тот же миг у самого моря закричали и задвигались люди. Сайм взял свою шпагу в зубы, сунул две чужие под мышки, еще одну сжал в левой руке, фонарь — в правой и соскочил с высокой набережной на морской берег.

Решившись действовать, прочие спрыгнули вслед за ним, покидая обломки мотора и собравшуюся толпу.

— У нас остается один шанс, — сказал Сайм, вынимая клинок изо рта. — Что бы ни значила эта бесовщина, жандармерия нам поможет. Туда не добраться, путь отрезан, но вон там — мол, и мы можем продержаться на нем, как Гораций на мосту[2]. Будем его защищать, пока не подойдут жандармы. Идите за мной.

Все пошли за ним, и морской гравий скоро сменился под ногами каменными плитами. Дойдя до конца узкого мола, врезавшегося в темное бурлящее море, они ощутили, что пришел конец им и всем событиям. Тогда они остановились и повернулись лицом к городу.

Город был в смятении. Во всю длину набережной ревел и волновался темный поток людей; и даже там, где гневные лица не мелькали в свете факелов, было видно, что сами силуэты дышат общей, организованной ненавистью. Не оставалось сомнений, что люди неведомо почему отвергли наших путников.

Человека два-три, казавшиеся издали темными и маленькими, как обезьяны, спрыгнули с парапета на берег. Громко крича и увязая в песке, они двинулись вперед и зашлепали по мелкой водице. Потом спрыгнули и другие — темная масса перелилась через край, словно черная патока.

Вдруг Сайм увидел, что над толпой возвышается давешний крестьянин. Он въехал в воду на повозке, размахивая топором.

— Крестьянин! — крикнул Сайм. — Они не восставали со средних веков.

— Даже если жандармы и явятся, — уныло сказал профессор, — им не одолеть такую толпу.

— Чепуха! — сердито сказал Булль. — Остались же в городе нормальные люди.

— Нет, — отвечал лишенный надежд инспектор, — скоро людей вообще не будет. Мы — последние.

— Вполне возможно, — отрешенно проговорил профессор; потом прибавил обычным своим сонным тоном: — Как там, в конце «Тупициады»?[3]

Светить не смеют ясные огни,
Туманны ночи, беспросветны дни,
Клубится древний хаос, словно дым,
Под дуновеньем гибельным твоим,
Безвластие окутало дома,
И горестную землю кроет тьма.

— Стойте!.. — воскликнул Булль. — Вот они, жандармы.

И впрямь, на фоне жандармерии, в свете окон мелькали какие-то люди. Что-то бряцало и звякало в темноте, словно кавалерийский полк готовился к походу.

— Они атакуют толпу! — воскликнул Булль то ли радостно, то ли тревожно.

— Нет, — сказал Сайм, — они строятся вдоль набережной.

— Они целятся! — кричал Булль приплясывая.

— Да, — сказал Рэтклиф, — целятся в нас.

Он еще не кончил, когда застрекотали выстрелы и пули запрыгали, словно град, на каменных плитах.

— Жандармы примкнули к ним! — закричал профессор и ударил себя по лбу.

— Я в сумасшедшем доме, — твердо сказал Булль.

После долгого молчания Рэтклиф проговорил, глядя на бурное серо-лиловое море:

— Какая разница, кто помешан, кто в своем уме? Скоро все мы умрем.

Сайм повернулся к нему и спросил:

— Значит, вы больше не надеетесь?

Рэтклиф молчал; потом спокойно ответил:

— Нет. Странно сказать, но меня не оставляет одна безумная надежда. Силы всей земли встали против нас, а я все думаю, так ли она нелепа.

— На кого вы надеетесь и на что? — спросил Сайм.

— На того, кого я не видел, — ответил инспектор, глядя на серое море.

— Я знаю, о ком вы думаете, — тихо сказал Сайм. — О человеке в темной комнате. Наверное, Воскресенье его убил.

— Наверное, — согласился тот. — Но если и так, только его одного Воскресенью было трудно убить.

— Я слышал вас, — сказал профессор, стоявший к ним спиной, — и тоже надеюсь на того, кого никогда не видел.

Сайм стоял, словно слепой, погруженный в свои раздумья. Вдруг, очнувшись, он громко крикнул:

— Где же полковник? Я думал, он с нами.

— Да, — подхватил Булль. — Господи, где полковник?

— Он пошел поговорить с Ренаром, — напомнил профессор.

— Нельзя оставлять его среди этих скотов! — вскричал Сайм. — Умрем как приличные люди, если…

— Не жалейте полковника, — болезненно усмехнулся Рэтклиф. — Ему совсем неплохо. Он…

— Нет! Нет! Нет! — бешено закричал Сайм. — Только не полковник! Никогда не поверю!

— Не поверите собственным глазам? — спросил инспектор.

Многие из толпы шли по воде, потрясая кулаками, но море было бурным и никто не мог добраться до мола. Но вот двое вступили на каменную тропу. Случайно свет фонаря осветил их. На одном была черная маска, а рот под нею дергался так, что клок бороды казался живым. У другого были белые усы. Оба о чем-то совещались.

— Да, и его не стало, — сказал профессор, садясь на камень. — Ничего больше нет, нет и меня. Я не верю собственному телу. Мне кажется, что моя рука может подняться и меня ударить.

— Когда поднимется моя рука, она ударит другого, — сказал Сайм и зашагал навстречу полковнику, с фонарем в одной руке и шпагой в другой.

Словно разрушая последнюю надежду и последние сомнения, полковник, увидев его, поднял револьвер и выстрелил. Пуля не попала в Сайма, но разбила рукоятку шпаги. Сайм бросился вперед, высоко подняв фонарь.

— Иуда! — крикнул он и ударил полковника с размаху. Когда полковник растянулся на каменных плитах, Сайм повернулся к Секретарю, чьи страшные уста едва ли не покрылись пеной, и обратился к нему так властно, что тот застыл. — Видите этот фонарь? — грозно спросил он. — Видите крест и пламя? Не вы его сделали, не вы его зажгли. Лучшие, чем вы — люди, умевшие верить и повиноваться, — изогнули жилы железа и сохранили сказку огня. Каждая улица, каждая нить вашей одежды созданы, как этот фонарь, теми, кто не ведал вашей гнусной премудрости. Вы не можете ничего создать. Вы можете только разрушать. Разрушьте мир. Уничтожьте всех людей. Но этого фонаря вам не уничтожить. Он будет там, откуда его не достать вашему обезьяньему царству.

Он ударил противника фонарем так, что Секретарь закачался, и, дважды взмахнув над головой светящимся сокровищем, с размаху швырнул его в море. Фонарь вспыхнул ракетой и погас.

— Шпагу! — крикнул Сайм, обращая пылающее лицо к своим соратникам. — Сразимся с этими псами, ибо настал наш смертный час.

Три спутника двинулись к нему, обнажив шпаги. Его шпага уже никуда не годилась, но он выхватил дубину из стиснутой руки какого-то рыбака. Еще мгновенье, и сыщики погибли бы, вступив в бой с толпою; но их остановили. Выслушав Сайма, Секретарь стоял, словно в оцепенении, приложив руку к раненому лбу; потом внезапно сдернул черную маску. Бледное лицо в свете факелов было не гневным, а удивленным. Секретарь испуганно, хотя и властно поднял руку.

— Тут какое-то недоразумение, — сказал он. — Мистер Сайм, вы не совсем понимаете, в чем дело. Я арестую вас именем закона.

— Закона? — повторил Сайм, роняя дубинку.

— Разумеется, — отвечал Секретарь. — Я сыщик. — И он вынул из кармана голубую карточку.

— А мы кто, по-вашему? — спросил профессор, воздевая к небу руки.

— Вы члены Совета анархистов, — твердо сказал Секретарь. — Притворившись вашим единомышленником, я…

Доктор Булль швырнул шпагу в море.

— Никакого Совета анархистов никогда не было, — сказал он. — Было несколько глупых сыщиков, гонявшихся друг за другом. А все эти славные люди, стрелявшие в нас, думали, что мы — динамитчики. Я знал, что не могу обмануться в обывателях, — и он оглядел с сияющей улыбкой толпу, тянущуюся вдоль набережной направо и налево. — Вульгарный человек не сходит с ума. Я сам вульгарен, мне ли не знать! Идемте-ка на берег. Ставлю выпивку всем поголовно.

 



  1. А это? (фр.)— Прим. перев.
  2. …как Гораций на мосту. — По преданию римлянин Гораций Кокл вместе с Дерцием и Герминием защищал мост через Тибр от этрусков царя Порсены.
  3. «Тупициада» (Дунсиада) — пародийный эпос Александра Поупа (1688-1744).