Слово Александра Величанского (Седакова)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску
Слово Александра Величанского
автор Ольга Александровна Седакова
Из цикла «Стэнфордские лекции». Дата создания: 2005. Источник: http://www.olgasedakova.com/Poetica/248


Слово Александра Величанского («Стэнфордские лекции»)

Честь и хвала всем тем, кто в этой жизни
Обрёл и защищает Фермопилы.

К. Кавафис, перевод А. Величанского


Слово Александра Величанского так свежо, свободно и особенным образом — как бы не задумываясь — мудро, что не хочется надолго заслонять его рассуждениями. Сам он знал природу своего голоса — и умел её назвать. Так, например:

Вы мне на слово не верьте —
верьте мне на звук
иль на отзвук лучше. Ведь я
сам лишь отзвук. Слух
всколыхнётся, как разлука —
отзыв тайных уз, —
и заблещут слитки звука,
вспыхнут сгустки уст.

Настоящий поэт (как говорили в иные времена, поэт милостью Божьей) обыкновенно знает, чем он занимается, где родина его дара. Настоящий читатель поэзии слышит, как в словах этого восьмистишия действует энергетическое поле гласного звука «У», сгущающегося к концу до предела (сгустки уст): это «У» связывает все чётные рифмы: звук — слух — уз — уст, а во второй строфе — уже и нечётные: разлука — звука. Слышит хороший читатель, конечно, не только это, но мы остановимся здесь.

Одно из поздних, прощальных стихотворений Величанского несёт энергию другого гласного — пронзительного русского «И» в ударной и в рифменной позиции:

Я ещё не знаю, брат,
сколь тенист Аид,
сколь смолой своею ад
до краёв налит,
но давно звучит во мне,
словно лейтмотив,
ностальгия по земле,
на которой жив.

Тенист — Аид — налит — звучит — лейтмотив — ностальгия — жив. Страстное «И» в контрастном созвучии с величавым «О»: сколь — сколь — смолой — краёв — давно — словно — которой.

Почему я начинаю с гласных, со звуков вообще? Прежде всего, потому, что с них, с отзвука, с эха начинал сам Величанский. Во-вторых, потому, что этого в стихах не подделаешь. Звуковое устройство стиха не в наших руках: скорее мы — в его (за исключением, может быть, рифмы — самой непоэтической составной стихотворной ткани; кстати, рифме Величанский не уделяет большого внимания). И наконец, потому, что в классической поэзии звук — не что иное, как месторождение её смысла. Как у Блока:

 
Приближается звук. И, покорна щемящему звуку,
Молодеет душа.

Как у Величанского:

 
Звучи же, звук, – созвучий
очарованье свято.

Да, звук, о котором идёт речь (поэтический звук, не обладающий такой физической реальностью, как музыкальный), — это не только колебания акустических волн, не только фонетика и артикуляция, не только звуковая плоть слова. Это знак. Я имею в виду не специальный семиотический смысл слова «знак», а простой, языковой: «знак подаёт» — то есть сообщает весть о чем-то, примету чего-то. В поэтическом звуке есть весть о волнующем присутствии или приближении — чего? Живой свободной души (то есть, души вообще, поскольку несвободная и неживая вещь — явно не душа). Знак неоспоримый и неподдельный — или, словами Величанского, признак:

 
Мы признаки Бога
и призраки нас.

Вспышки живых, звучащих слов — вот по чему так голодало то глухонемое время, задыхающееся в казённых глушилках.

«В их мощи нет блеска», сказано о немецком нацизме времён его восхождения. Нет в такой мощи и ещё кое-чего — звука. «Их мощь не звучит». Мы знаем это по нашему режиму периода его упадка. Все, что делают эти победительные режимы, в начале своём или в конце, не звучит. Какой бы монументальной громкости не набирали их фанфары и барабаны — не звучит. Оглушает, заглушает — на что все это, собственно, и рассчитано — но не звучит. Нечему звучать, нечему значить. Звучит совсем другое:

 
Ты не плачь, моя прекрасная,
я молиться научусь…

Звучит самозабвение и отрешённость. Это слышит Величанский в музыке:

 
Звучи, звучи, виолончель,
искореняя скорбь,
и ни о чём, и ни о ком
не забывай, не помни —
но неподвижность душ смычком
замедли и ускорь.

И в языке:

 
Спасенья ищи от унынья-греха
лишь в чистых глубинах, в ключах языка,
лишь в речи изгибах, провалах, в самом
забвенье её о себе, обо всём.

Согласитесь, что это другая философия языка, чем у Бродского, — да и вообще другая философия. Опыт целительного забвения «о себе, обо всём», святой бесцельности и беспечалия (свободы от попечений, слово из языка аскетики), отзвук пушкинского забытья: Я забудусь у камина… Я забываю мир… Забыться праздною душой… Осмеливаюсь предположить, что те, кто не отличают присутствия этого звучащего забвения в стихотворных словах, «ускоряющего и замедляющего» нашу душу, просто не побывали в сердце искусства, где пение и немота — одновременны:

 
так петь, чтобы неметь
от собственного пенья
под аккомпанемент
цезур сердцебиенья.

В иные времена это и называлось вдохновением, даром. Петь, не немея, — или неметь, не рискуя запеть, — это совсем, совсем другое. К сожалению, многим (и стихотворцам, и читателям стихов, не говоря уже о критиках) знакомы только две эти вещи. В таком случае самые живые, самые звучные строки Величанского останутся неприступными.

 
Стихи мои короче
июньской белой ночи,
но долгим влажным сумраком окружены они
и вы о них мечтали…

Читатель этой книги должен вспомнить, как это бывает. Какими бывают желанные стихи, стихи, которых ждут.

Нужно было бы многое сказать об Александре Величанском, поскольку читатель новых времен, которому вряд ли что известно о «замолчанном поколении» нашей поэзии (почти не оставившем по себе ни фотографий, ни звукозаписей, ни представительных изданий) нуждается в самых первых сведениях о происходившем. Эту эпоху (приблизительно с конца 60-х до середины 80-х) не без оснований называли «бронзовым веком» русской поэзии. Теперь ее участники, давно или недавно покинувшие наш мир, начинают появляться перед читателем: Леонид Губанов, Виктор Кривулин… Но это только начало. Чрезвычайно запоздалое и недружное начало.

Следовало бы сразу же сказать об особом месте Александра Величанского среди неподцензурных поэтов эпохи, московских и ленинградских (в то время составлявших один круг). Следовало бы сказать о нем и вне этого контекста, о движении его поэзии от ранних стихов, свежих, как ледяная вода, к теплоте поздних.

Нужно было бы сказать о том, что было насущным для него: об Эмили Диккинсон — ангеле его поэзии, о народных балладах, грузинских и британских, о его библейских и мифологических темах, об Элладе его детства,

 
эгейской Одиссеевой воде.

О Кавафисе, о Киркегоре, с которым он спорил. О русском фольклоре, который он знал как мало кто. О классической музыке и современной живописи. О его Грузии, Пскове, Балтике; о его Москве и среднерусской глуши… О его особом жанре: сплаве быстрой песенки и медленного афоризма — и о его особом тоне: сплаве легкости и рассудительности, почти резонёрства. О его очаровательном московском говоре. Наконец, о самом Александре Леонидовиче Величанском, человеке по-здешнему «небесном» (как сказано в одном из его прелестнейших стихотворений:

 
Во всех землях всё по-земну —
Всё в Русее — по-небесну) —

и не по-здешнему («по-европейски» или «по-дореволюционному») порядочном, человеке чести и вкуса, удивительным образом не затронутом всеобщей мизантропией и высокомерной интеллектуальной скукой.

 Я слишком плох, чтоб не любить людей –

так объяснил он сам дар своего сердечного сочувствия великим и малым, сильным и слабым, мужчинам и женщинам, но женщинам в особенности.

 
Потаённую жестокость
в женском сердце не жалей,
потаённо и жестоко
преклоняйся перед ней,
ты не знал её до срока
или знал едва-едва —
безвозвратно, одиноко
сохрани её слова.

Да, очень многое необходимо было бы сообщить, но, как я говорила, мне не хочется надолго отвлекать читателя от самих стихов, от «звучания смысла», словами Величанского.

Единственная тема, на которой я позволю себе задержаться, — это тема поэта и его времени, поэта и его общества. Для художников — современников Величанского определённость позиции в этом отношении значила, без преувеличения, все. Величанский был чистейшей воды нонконформист. Это был его ранний и окончательный выбор. Людей, сделавших такой выбор, было невероятно мало: это значило согласиться на неминуемое публичное небытие.

 
Принимаю удел
временно не быть.

Казалось бы, для него был возможен и другой удел: в 1970 году в «Новом мире» Твардовского состоялся дебют Величанского, который был всеми замечен. Как же странно было видеть на «разрешённых» страницах такие слова:

 
Но если справедливость — только месть
и если в мести добродетель есть,
будь они прокляты — добро и справедливость!

Ещё страннее, чем смыслы этих стихов[1], был их тон: говорящий совершенно не имел в виду ничего постороннего своим словам, никакой инстанции, вкусы которой были всем так хорошо известны! А он писал, как будто их не знал:

 
ведь время — не сахар и сердце — не лёд,
и снежная баба за водкой идёт. —

Автор этих строк вошел в мир нашей служилой литературы как вольный человек. Так что то, что никакого продолжения за его дебютом не последовало, было более чем естественно.

Во «временном небытии» жить нелегко, и долго такую жизнь почти никто не выдерживал. Среди публичных фигур эпохи «борьбы с идеологией», разрешённой и начатой сверху, людей позиции Величанского мы почти не встретим. Голосом «перестройки и гласности» и последующего либерального десятилетия стали совсем иные авторы и деятели. Время Величанского, который вопреки известной русской пословице («нет худа без добра») и ее сочувственному толкованию в прозе Бродского, решительно и со знанием дела предупреждал:

 
Ах, от худа кроме худа
ничего не жди.
Если предаёт Иуда
и никто не верит в чудо —
посреди вражды,
среди пьянства, среди блуда —
ты от худа кроме худа
ничего не жди. —

это его время так и не наступило. Если бы оно наступило, мы были бы свидетелями действительной перемены отечественной истории.

Однако что мы имеем в виду, когда говорим о времени таким образом?

«Времени невидимая твердь» — так называлась одна из первых книг Александра Величанского (естественно, самиздатская книга). Видимой же была не твердь, а хлябь, болото бесформенного существования, о котором многие читатели этой книги к счастью для них не успели узнать, а те, кто знали, с удовольствием подзабыли. Кто теперь не удивится, почему такие строки, как те, что я вспоминала по ходу нашего размышления, были необсуждаемо запрещёнными? Почему мы могли читать их только в самиздатских книжках, на папиросной бумаге, в слепых лиловых копиях? Почему эта ясная как день поэзия почиталась «темной», «непонятной», «заумной»? С точки зрения какого «ума» она располагалась за его пределами? Почему нельзя было назвать имя автора стихов, которые стали знаменитой песней «Под музыку Вивальди»? Тот читатель, которого называют широким, мог узнать голос Величанского по одной этой очаровательной песне. Он узнал его и полюбил:

 
Под музыку Вивальди,
Вивальди! Вивальди!
Под музыку Вивальди,
под славный клавесин…

Но чей это голос, ему не сообщили (так же, как не сообщили ему имя другого отверженного поэта, Анри Волохонского, распевая его слова: «Над небом голубым»).

Почему? Теперь это выглядит странным недоразумением. Тогда же это было законом, не знающим исключений. «У нас так не пишут». Как так? Объяснения казались излишни: «сами понимаете». Мы понимали: так, как пишет и говорит свободный человек, а не «жертва истории». «Жертвами истории», как вы помните, Бродский назвал не тех, кого эта «история» истребляла (они-то как раз остались в «невидимой тверди времени»), а наоборот: выживших, «победителей», иначе говоря, тех, кто по разным причинам присоединился к «народному хору», который пел о «беззаветной преданности» избранному курсу, — присоединялся по разным причинам. Из страха; из недомыслия («нас так учили»); из желания быть со всеми, «как все»; по каким-то ещё мотивам, например, из веры в «историческую необходимость» и «современность». Об этой пресловутой «современности» Величанский сказал совершенно определённо:

 
нет на свете тебя: человек современен лишь Богу:
Богу предвечному в миг все современны века.

В такой современности и располагается «времени невидимая твердь». Иначе, словами Кавафиса, прекрасно переведённого Величанским (перевод этот также не был опубликован — как и его переводы Эмили Диккинсон, над которыми он работал всю жизнь, как многие другие его переводы), можно сказать, что у этих «жертв истории» не было своих Фермопил, им оказалось нечего защищать. Как известно, спартанский царь Леонид и его малочисленный отряд погибли, Фермопилы, узкие ворота в среднюю Элладу были взяты персами — и навеки стали символом человеческой чести и верности, которая важнее, чем победа. Вот что в конце концов означает дар: защиту Фермопил, которые непременно будут взяты в хляби времени — и которые в его невидимой тверди останутся отвоёванными, не пропустившими врага.

Вопреки Гоголю, русский человек со всей вероятностью ни через 200, ни через 400 лет не станет Пушкиным. Но в каком-то смысле он уже стал Пушкиным: в тот самый момент, когда Пушкин заговорил. Время Величанского не наступило, если мы думаем о времени всеобщего признания и усвоения того, что он говорит. Но оно наступило в другом отношении: благодаря ему, по-русски сказано не только печально-примирительное «нет худа без добра». Мы уже не можем не знать других, золотых слов, сказанных русским языком:

 
Ах, от худа кроме худа
ничего не жди.

Сентябрь 2005



Примечания

  1. Как рассказывал Величанский, Твардовский спросил его: «Почему у Вас нет стихов против Сталина?» — «Потому что я никогда не писал в его честь», — ответил Саша. Другой обсуждаемой темой была пресловутая «непонятность». «Простые люди этих стихов не поймут», — сказал Твардовский. «Может быть, их дети поймут», — ответил Саша. Оба ответа показались Твардовскому убедительными.


Copyright © Olga Sedakova Все права защищены


Info icon.png Данное произведение является собственностью своего правообладателя и представлено здесь исключительно в ознакомительных целях. Если правообладатель не согласен с публикацией, она будет удалена по первому требованию. / This work belongs to its legal owner and presented here for informational purposes only. If the owner does not agree with the publication, it will be removed upon request.