Красные рядна (Полищук/Резвый)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

Красные рядна
автор Клим Лаврентьевич Полищук, пер. Владислав Александрович Резвый
Язык оригинала: украинский. Название в оригинале: Червоні рядна. — Из сборника «На пороге; Красное марево».



Красные рядна

(Из записной книжки)

И так едва ли не каждый день: на сердце тревога, а в душе тоска… Ощущение некой незримой угрозы преследовало на каждом шагу. Снаружи коллективный кавардак, а в комнате одиночество и отупение. «Страшно жить в орбите безнадежных грез», — сказал какой-то поэт, и я его понимаю. Сейчас мне страшно, хотя и сам толком не знаю, почему…

Может, потому, что царят такие долгие зимние ночи и нечем их осветить, а может… может, адское дно неощутимо воздействует на внутреннее состояние моего духа, оттого и так страшно мне…

Жизни я не боюсь, она мне интересна. Когда-то блуждал на полях кровавой борьбы и мечтал о грядущих днях всеобщего счастья и свободы, ныне, обессилевший в борьбе за свою мечту, — жажду тихого покоя.

Покинул Большой Город и, убегая в родное маленькое местечко, казалось, почувствовал себя свободным от скучно-нудных обязанностей жизни. Надеялся обнаружить всё таким, как раньше… Но напрасны были мои надежды: покой давно украден тревогой. Незаметно для самого себя я отдался грозным явлениям времени и стал походить на тех, кто окружал меня со всех сторон…

*  *  *

Ежевечерне, как только заходило солнце и над моим родным маленьким местечком стелилась тьма зимней ночи, на горизонте появлялись огромные, дрожаще-красные рядна пожаров. Я вместе с другими обывателями местечка выходил на улицу, где до самой полуночи бродил по узеньким деревянным тротуарам, смотрел, как зачарованный, на горизонт и думал о своем…

Ко мне часто обращался голос моего давнего знакомого, старого Арона:

— Ну!.. Как вы думаете?.. К чему эти красные рядна?

— Ни к чему, Арон, это революция! — отвечал я.

Арон молча шел рядом со мной, отчего-то вздыхал и молчал, словно воды в рот набрал.

Когда меня одолевала усталость и я шел домой, Арон, прощаясь со мной, всегда говорил одно и то же:

— А вы ничего не слышали?.. Скажите, нас будут бить или нет?..

— Что вы, Арон, Господь с вами!.. Кто и за что вас будет бить?.. Теперь только буржуазию бьют, а вы бедный еврей! — успокаивал я его.

— Да, да!.. Это правда, я только бедный еврей!.. Слава Богу!.. — говорил он сам себе и крепко-крепко сжимал мне руку.

Дома я сидел на кровати и унимал тревогу горьким табачным дымом. Хотелось оторваться от такой скучной жизни, и я жалел, что не с кем было поделиться мыслями…

*  *  *

Слышалось, как где-то поют петухи, тарахтит порожняк, громыхает винтовка… Слушал этот приглушенный шум и устало засыпал кошмарным сном.

Снился Большой Город. Баррикады и красные флаги. Загустевшая человеческая кровь на тротуарах и множество замороженных трупов… Трупы бедных рабочих, трупы крестьянских детей в серых шинелях, трупы изнасилованных женщин и разбитых о камни детей… Снились золотые купола старинных церквей, и слышалось рыдание колоколов…

Весь в холодном поту, с окоченевшими от ужаса волосами, я убегал из этого города в даль своих родных полей и… приходил в чувство только когда ощущал под собой холодный пол.

*  *  *

С недавних пор испытываю необходимость активного участия в борьбе за свободу. Началось с того момента, когда вокруг родного местечка заревели орудия. Теперь уже никто не бродил по улице и не смотрел на дрожаще-красные рядна пожаров. В местечке царили мертвая тишина и какие-то чужие, незнакомые люди. Они говорили, что пришли водворять покой, якобы нарушенный революцией, а потому держались гордо, самоуверенно и деспотично.

Каждое утро на деревянном заборе общественного сада и на стенах домов появлялись пылкие воззвания, которыми чужаки зазывали желающих вступать в их войско и идти бороться с «шайками грабителей»… Люди в замешательстве читали эти воззвания и молча спешили по домам, чтобы «не показываться на глаза»…

Как-то зашел ко мне Арон. Поздоровался и молча встал у порога.

— Садитесь, Арон! — сказал я.

— Не время теперь! — ответил он.

— Что случилось, Арон? — спросил я.

— Красные рядна уже здесь… они там, на окраине города… Страшно… — говорил Арон, стуча зубами.

— Не бойтесь, Арон! Всё будет хорошо! Вот подождите немного, скоро придут «наши», — уговаривал я его.

Он только мотнул головой. Помолчал и робко заговорил:

— Те, что гуляют здесь, наверняка уйдут, но они говорят, что этой ночью нас будут бить… Сегодня и на базарах так говорили… Вчера еще говорили, что кто-то идет к ним на подмогу, а сегодня говорят, что такой подмоги не будет. А потому, говорят, «надо жидов бить»!

Арон вдруг замолчал и закрыл лицо руками. Согнулся, съежился, сделался маленький-маленький… Его голова нырнула глубоко в заячий воротник старенького полушубка, а седая борода изогнулась на груди и как-то жалко забилась в мелких судорогах…

— Что с вами? Вы что, плачете?! — воскликнул я.

— Ничего!.. Ничего!.. это так… Старческие слезы ничего не стоят… Я хотел просить вас, чтобы вы помогли мне спрятать мою Сару… Может, у вас… вы христианин, было бы лучше…

— Не волнуйтесь так… может и не будет ничего, а вы разошлись, как малое дитя… Идите лучше домой и спокойно ложитесь спать… Полночь скоро… — сказал я.

— Ну, а Сара, дочь моя?.. Дома ей страшно ночевать… Мне всё равно, я уже старый, а она молодая, вся жизнь впереди… Вот вы христианин, так, может… она бы даже не спала, а только пересидела бы где-нибудь в уголке…

— Хорошо, хорошо! Разве я могу быть против, но вы наверняка знаете, что у меня не очень-то безопасно. Меня так же, как еврея, могут встряхнуть.

На некоторое время не стало слов. На столе тихо потрескивал фитиль свечи, и неровное пламя разгоняло по углам понурые тени неясной тревоги. Потолок, казалось, вогнулся под непомерной тяжестью вороватых шелестов, доносившихся снаружи.

Вдруг раздался удар большого колокола, вслед за которым что-то остро-крикливое ударилось в плотно закрытые ставни моего дома и разухабистым призраком полетело над крышами зданий. Арон вскрикнул и стремглав метнулся в дверь. Я хотел что-то ему сказать, но, только выглянул за порог, мысли куда-то исчезли, слова завязли в зубах. — То, что творилось во тьме ночи, трудно теперь представить.

Казалось, что ад исторг всё злодейство минувших веков… Перед моими глазами гордо и своевольно взвивались кроваво-красные полосы пожаров, а на узеньких улицах свирепствовал и бесился какой-то исполинский зверь.

В воздухе бились черные птицы людской злобы и диким ураганом гоготало преступление… Трещали двери, звенели стекла в окнах, голосили женщины, плакали дети… А над всем этим, где-то высоко под самыми облаками, блуждал отчаянный глас набатного колокола…

Мое родное, тихое, кроткое местечко безумствовало в дикарских, низменных инстинктах. — Там, где стояла тюрьма, гудела гигантская куча пламени, а там, где стоит театр, гоготало какое-то страшилище. Иногда долетали отдельные возгласы и слова. Раза два слышалось непонятное слово «за веру!.. за веру!» — и снова всё исчезало в клокочущем урагане.

Целую ночь бесновалась страшная буря погрома, и только перед самым утром стала она затихать. Я почему-то всё время думал об Ароне и его дочери. — Где он теперь, что с ним случилось?..

*  *  *

Когда сквозь трещины в ставнях по дому начал стелиться бледный свет зимнего утра, я решил пойти на улицу и заглянуть к Арону.

Сразу же, как вышел на улицу, увидел нечто небывалое. Везде хмуро и мертво. На улицах разбросаны какие-то столы, стулья, подушки и самовары, а на тротуарах красные пятна свежей крови. В воздухе витал смрад от пожара, а над крышами домов кричали «на оттепель» черные грачи.

*  *  *

Арона не нашел. Его дом был распахнут настежь, внутри всё разбросано. Расспросить о нем было не у кого, и я пошел дальше. Подумал: «Вероятно, у раввина спрятался?» — и отправился на центральную улицу, где была синагога и где жил раввин.

Шел через бульвар, истинное украшение этого местечка, и ужасался окружающим.

Везде кровь и трупы. Кровь на грязных тротуарах, кровь на дверях домов, кровь на белых шторах, развевавшихся из разбитых окон, кровь повсюду, повсюду, повсюду… Как сумасшедший бежал я через бульвары в конец города, стремясь убежать от этих страшных трупов, лежавших на тротуарах… Вот небольшой монумент поэта Пушкина. В памяти блеснул тот день, когда праздновали его открытие. Тогда была весна, цвели всевозможные цветы, молодые барышни ходили в белых платьях, музыка играла, речи произносили… Посмотрел вниз, и ужас сковал мне ноги. На черно-блестящем мраморном пьедестале поэта кого-то распяли… Ненароком взглянул на голый труп распятого и узнал в нем Арона. Его распяли, привязав за руки и за ноги кусками разорванного и окровавленного тонкого рядна, а на его обнаженной груди виднелись две симметричные кровавые раны… Глаза его с невыразимым ужасом уставились в небо, а борода как-то интимно склонилась к груди, словно хотела от чего-то спрятаться…

Бессознательно из моей груди вырвался вопрос:

— А где же твоя Сара, Арон?!.

Слезы сдавили горло, и я побежал прочь от этого страшного трупа…

*  *  *

Вечером шли «наши» и несли красные флаги. Я смотрел на них через окно, и мне казалось, что они несут остатки того рядна, которым распяли Арона.

1919 г. январь. Казатин


Info icon.png Это произведение опубликовано на Wikilivres.ru под лицензией Creative Commons  CC BY.svg CC NC.svg CC ND.svg и может быть воспроизведено при условии указания авторства и его некоммерческого использования без права создавать производные произведения на его основе.