Военко (Полищук/Резвый)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

«Военко»
автор Клим Лаврентьевич Полищук, пер. Владислав Александрович Резвый
Язык оригинала: украинский. Название в оригинале: «Воєнко». — Из сборника «Окольными путями».



«Военко»

(Из записной книжки)

I

Почувствовал себя необычайно: как перед первым причастием. Вокруг шум вековечных лесов, а впереди — узенькая заболоченная дорога. Иду и, слушая тот шум, вспоминаю вчерашнее… Иногда чувствую, как по коже проходит дрожь, волосы на голове шевелятся, а на руках выступают мурашки. — Назойливые мысли о проклятом Большом городе то налетают, то отлетают, как спасовские мухи… Сражаясь с ними, начинаю пристальнее слушать шепот сосновых ветвей и присматриваюсь, как играют на дубовых листьях узорные пятна вечернего солнца… И, не знаю отчего, вспомнился мне Печерский монастырь и звуколирное пенье монашеского хора — «Свете тихий, святыя славы…» Вдруг остановился и поймал себя на диковинном ругательстве: «У-у-у, чрезвычайка проклятая!..»

Сердце как-то странно забилось и затихло. Ноги стали тяжелыми и неподвижными, словно ульи, что висят на деревьях, привязанные заботливой рукой полещука. «А полещуки шибко старательные… — блеснула в моей голове неожиданная мысль. — Старательные, но темные… Шибко темные…» Идти нет сил. Сворачиваю с дороги и ложусь на зеленый мох под старым, кряжистым, ветвистым дубом. С минуту лежу неподвижно, как придорожный камень, пристально смотрю на клочок синего неба и словно чего-то жду. — Ах, да! Эти чудные слова поэта:

Там, в святой лазури, на защиту сирым
Встал в крестьянской свитке сам Христос над миром!..

— Глупости! Никакой лазури нет! Есть только красная революция и чрезвычайка, вот так!..

Вскакиваю на ноги. Думаю: неужели это я сказал?!. Определенно я, ибо вокруг только лес и шум торжественный, как… как… «Свете тихий, святыя славы…» — раздается отзвуком по лесу. В висках застучали маленькие молоточки. Дабы убедиться, что не схожу с ума, вынимаю из кармана записную книжку и начинаю читать. Ничего особенного. Читаю вполне основательно, а также осмысливаю написанное:

«10 августа, 1920 г., Киев. — Мост на Днепре взорван. Святая София обстреляна из тяжелых. Музей разгромлен. Университет горит. Комендатура эвакуируется. Войско бежит. Красные за Днепром. Иду на родное Полесье».

И вот уже целых две недели иду и иду, а Полесье всё еще впереди. Всей душой к нему, а оно всё еще далеко и недосягаемо. Целая вереница горячих дней и холодных ночей потеряна в моих мытарствах, но я упрямо иду вперед, ибо жажду покоя. Какого ни на есть, но покоя…

Временами голодный, временами бесприютный, я не падаю духом и не теряю веры в то, что в укромных закутках боров, среди пестрых лугов еще вдосталь тихого покоя и еще вдосталь чувства, которого уже давно нет там, где целыми днями громыхают орудия, а в темные и душные летние ночи отчаянно бьются о небо пламенеющие крылья «красных петухов»…

Усталое солнце заходило на отдых. Высокие и стройные стволы сосняка засветились красным блеском, как исполинские свечи в каком-нибудь величественном храме. Смотрел на них и безотчетно шептал: «Тут даже молиться можно…»

— Добрый вечер, товарищ!

Оглянувшись, увидел перед собой чернявого, с бритым и весьма нервным лицом, высокого господчика в потертом френче «защитного» цвета, в синих штанах «галифе».

— Добрый вечер! — ответил я ему как сквозь сон, всё еще не в силах освободиться от дивного настроения, овладевшего мною во время одинокого странствия.

— Куда идете? — спросил он меня.

— Сам еще не знаю, — искренне признался я. — Просто сюда, на Полесье…

Он как-то странно усмехнулся и сочувственно качнул головой:

— Вы, верно, из какого-нибудь большого города?

— Из Киева…

Господчик смерил меня взглядом карих, слегка золотых глаз и спросил:

— Может, нам вместе работать, а?

— Где это?

— Здесь в селе, при волостном Ревкоме.

— При Ревкоме! — вскрикнул я изумленно. — Так красные уже и тут?

— Давно! — сказал господчик. — Пришли и пошли дальше. Наверняка уже за Берестем…

— Кто же вы такой? — спросил я его.

— Петро Коцюбенко! — сказал он, протягивая мне руку. — Бывший студент-правовик и социалист-революционер…

— Вы здешний?

— Нет, тоже пришлый!

— И чем вы тут занимаетесь?

— Раньше учительствовал, а теперь управляю делами Ревкома.

— Кто же вы по положению?

— Писарь и заместитель председателя Ревкома.

— Ах, так! — сказал я. — Тогда вы чувствуете себя на надежном месте!

— А вы как? — усмехнулся он мне. — Небось контрреволюционер!..

— Какой там контрреволюционер! В 1906 году собственноручно поджег господские стога, — неожиданно для самого себя сказал я ему.

Он сурово нахмурил брови и пристально посмотрел мне в глаза.

— Вы лжете! — сказал он через мгновенье. — Вы никогда и нигде ничего не жгли и не будете жечь…

— Откуда вам знать? — возразил я, желая убедить его в своей революционности.

— Видно пана по холявам! — расхохотался он и неожиданно сказал: — Идем.

Повернулся ко мне спиной и почти бегом бросился на дорогу. Я стоял на месте, не зная, что делать. Как поведение, так и речь этого чудно́го господчика казались мне не только странными, но и подозрительными. «Кто его знает, что за человек?!» — думал я в то время, как он уже стоял на дороге и нетерпеливо кричал:

— Ну вы, приблудный интеллигент, долго еще будете думать! Или хотите, чтоб я вас просил?

Смеясь, вынул из кармана френча маузер и показал:

— Видите эту штуку?!.

— Сумасшедший какой-то, как пить дать! — подумал я и сказал вслух: — Видите ли, я очень давно не был в лесу!.. Знаете, я так люблю лес!..

— Гм… — заговорил господчик. — Лес — весьма славная штука, но его скоро не будет!..

— Почему?

— Товарищи крестьяне погубят.

— Как так?

— Очень просто! Вырубят его, и точка…

— Вы думаете?

— Гм, точно знаю!

Так разговаривая с ним, вышел на дорогу и встал около него. Он стоял и, задумчиво глядя на осветленные солнечными лучами стройные стволы высоких сосен, с грустью говорил:

— Пропадет лес, несомненно, пропадет! Рубят, аж трещит, говорят, что пролетарские законы проводят в жизнь…

— Кто говорит? — спросил я.

— Крестьяне!.. Кто ж еще?.. — горько ответил он. — Вот приходил посмотреть, много ли уже погубили…

— Да лес, кажется, еще целый, — сказал я.

Лицо его мучительно сморщилось:

— Целый?!. Вы, товарищ, не видели ничего… Не видели, как гибнет красота… Я сам, знаете, социалист-революционер и стою за социализацию, но это что-то непостижимое…

— А вы же говорите, что управляете делами Ревкома, так почему не запретите?

— Не могу, товарищ! Не могу, потому что так хочет сам председатель Ревкома!..

— Кто он?

— Вы его увидите!

Положил маузер в карман, взметнул свою студенческую фуражку и совершенно неожиданно запел: «Свете тихий, святыя славы»…

Сердце забилось, а в голове всплыла какая-то неясная, но навязчивая мысль.

— Это вы пели в лесу полчаса назад? — спросил я его.

Он перестал петь и удивленно повернулся ко мне:

— Я вас хотел спросить о том же!

— Странно! — сказал я.

— Гм, очень даже, — произнес он. — Идем!..

II

Волостной Ревком находился в здании ликвидированной Волостной Управы, где когда-то была еврейская корчма. В большой, вымазанной белой глиной комнате размещалась канцелярия Ревкома и проводились заседания. В переднем углу образ неизвестного святого в архиерейских ризах, голова у него заклеена листом синей оберточной бумаги с нарисованной красным карандашом шестиконечной звездой. Возле образа стоял большой сосновый стол с бутылками, а подле него несколько обшитых зеленым бархатом изящных стульев, на которых валялись какие-то бумаги и журналы. На стенах, от образа до самого порога, висели пестро разрисованные плакаты с революционными лозунгами: «Война дворцам и покой хижинам», «Немилосердно боритесь с вошью, она хуже сотни буржуев» и «Мировой пожар в крови, Господи благослови!..» Хотя уже вечерело и в доме стоял неясный сумрак, всё же было видно, что кирпичный пол сильно замусорен окурками и куриными перьями.

— Сегодня реквизиция кур была. Насорили малость… — сказал мне Коцюбенко, идя к столу.

Я молча разглядывал комнату и вдыхал спертый воздух Ревкома, чадивший махоркой, луком и чем-то таким кислым, чего уже никак нельзя было разобрать.

— Ну и пахнет тут у вас! — сказал я.

— Разве? — удивился Коцюбенко.

Я открыл окно и встал около него. Вместе со свежим воздухом в комнату широкими волнами вкатились назойливое кваканье лягушек на болотах и необыкновенно грустный напев какой-то лесной птицы. Вспомнил соловьиные песни в киевских садах на Печерске, и что-то мучительно сдавило горло. «Не скоро, похоже, доведется слышать их снова…» — подумал я и спросил вслух:

— Тут у вас соловьи не поют?

— Какие там соловьи на службе у народа? — засмеялся Коцюбенко. — Тут даже лягушек некогда слушать.

— Вы из убеждения работаете?

— Как бы ни работал, а работаю! Какое, к чертовой матери, убеждение там, где идет самая гнусная борьба за кусок насущного?..

— А я думал, что вы из убеждения… — начал было я, но он перебил:

— Были времена, работал и из убеждения. Когда была Центральная Рада, ночей не досыпал. Из села в село метался и всюду драл горло: «Товарищи крестьяне! Теперь, мол, революция и свобода, а потому все господские земли стали всеобщим достоянием. До сих пор мы с кацапами жили в одной царской державе, по каковой причине кацапы полезут теперь за нашим черноземчиком, ибо на Московщине нечего им делать с песками да болотами. Стало быть, незачем нам объединяться с кацапами, а нужно утвердить Независимую Украину и забрать всю свою земельку…»

— Это не шутки?! — неожиданно вырвалось из моих губ.

Коцюбенко вспыхнул и аж на ноги вскочил:

— А вы кто такой?! Интеллигент! Анемия ходячая! Немочь бледная!

Признаться по правде, я слегка оторопел, но самолюбие, задетое за живое, само заговорило, как того требовали обстоятельства и «мода».

— Я человек совершенно свободный и по убеждениям настоящий анархист-индивидуалист… Никогда ни к какой политической партии не принадлежал, но всегда был за революцию…

Коцюбенко только руками развел.

— Как погляжу, мы два сапога пара, и нечего нам пререкаться! Я такой же анархист, как и вы, с одной только разницей: вы убегаете от того, что хитрее и сильнее, а я наоборот — иду к нему и достигаю согласия…

— Но вы же сами сказали, что совершенно бессильны против того, что тут делается, — сказал я.

— Да, сказал! — сморщился он. — Но крестьянство — это сила самого́ чернозема, и ее нужно уважать…

— Мне кажется, не всякая сила этого заслуживает, тем более сила крестьянская, по сути совершенно слепа…

— Слепа, но таким анархистам, как мы, весьма полезна.

— Не понимаю!

Коцюбенко подошел ко мне и хлопнул меня по плечу:

— Очень просто, товарищ! Я был там, откуда выгнали вас. Я блуждал так, как блуждаете вы. Теперь я сижу здесь, и вы можете сидеть. Сделаю вас своим помощником или лесничим, и сидите себе да лягушек слушайте…

— Не сказал бы, что это так уж приятно.

— Ах, так вы приятностей ищете!.. Ну что ж, тогда идите в дебри, пещеры, пущи, или эмигрируйте за границу!.. Но скажу вам по правде, что нигде вы не найдете места спокойнее, чем здесь!.. Знаете, с опасностью так — всегда садись ей на самый нос, вот как муха на вола…

— Хорошо! — сказал я. — Я вам, товарищ, буду весьма благодарен, только должен сказать наперед, что революционный работник из меня будет не очень-то хороший.

— Пустяки! — как-то странно усмехнулся он. — Мне тут нужен человек! Понимаете, — человек! Верьте мне, товарищ, как только я вас в лесу увидел, почувствовал себя будто на охоте. На меня так повеяло прошлым из того дивного Большого города, что я любой ценой решил оставить вас у себя. Знаете, тут словом не с кем обмолвиться, разве что…

Вздохнул и махнул рукой в сторону бутылок на столе. Потом подошел к дверям и крикнул:

— Товарищ дед! Принесите сюда свет!

За дверями что-то зашевелилось, закашлялось и недовольно прогнусавило:

— И никогда тебе никакого покою!..

Коцюбенко широкими шагами прошелся по комнате и снова подошел ко мне.

— Наш Ревком состоит из трех членов: крестьянина Журыбиды, бывшего унтера царского войска Пидкуйноги и меня, при этом Журыбида является председателем Ревкома и одновременно носит все почетные административные титулы, как то «Опродком» и «Бедком», Пидкуйнога — начальник милиции, а я фактически всю работу делаю…

— Зачем? — спросил я скорее из вежливости, чем из любопытства.

— Затем чтобы не допустить сюда каких-нибудь пришлых из центра, которых могут просто назначить, — сказал он.

— Это как?!

— А так! Уездный комиссар знает, что у нас уже существует весь административный аппарат, и не докучает нам. Как-то раз явился один комиссарчик с красноармейцами, так я их накормил, напоил, и они тихо уехали.

— И долго так придется сидеть?

— Кто его знает? Наверняка до перемены!

— Какой перемены? Откуда?

— Любой! Должна же она когда-нибудь быть! Есть же там какие-нибудь повстанцы, Петлюра, Петрушевич, Скоропадский…

— Даже Скоропадский?!

— А нам не всё равно?

— Я думаю, что не всё равно, если играть в Ревкомы всякие…

— А что с нами такого станется? Мы обычные интеллигентные работники. Везде можем быть полезны. Главное уметь своевременно сориентироваться и приспособиться…

— И это говорит эсер? — спросил я.

— Не эсер, а анархист такой же, как вы! — ответил он. — Вот поживете тут малость, увидите!

— Хотел бы я вашего Журыбиду увидеть. Наверное, интересный человек, если председателем Ревкома сделался?

— Я еще и Военкомом думаю его сделать!

— Что это такое?

— А это военный комиссар! Сегодня получил предписание немедля такового выбрать: волость, мол, должна иметь надежную военную силу.

В комнате стало совсем темно. Плакаты исчезли, а в углах столпились черные тени.

— Да сторож же! — крикнул Коцюбенко. — Буйвол какой-то…

В это время двери отворились и в комнату вошел старенький, белобородый, в кожаных башмаках, в белых штанах и рубахе, сутуловатый дедок. В дрожащих старческих руках он держал большую восковую свечу и, когда ставил ее на стол, делал это так осторожно, словно она могла расплескаться. Поставив свечу на стол, он медленно наклонился над одним стульчиком и стал гладить его рукой.

— Что вы там делаете, товарищ дед? — спросил Коцюбенко.

Дед распрямился и жалобно, как-то по-детски, сказал:

— По ликвизиции бедные стульчики достались, по ликвизиции…

Коцюбенко нервно забегал по комнате. «А лес гибнет!.. А лес гибнет!..» — повторял на каждом шагу. Внезапно подбежал к столу и взялся за бутылку. Поднял, глянул на просвет, бросил и взял вторую. Бросил и вторую, схватился за третью, но на просвет уже не смотрел.

— Почему все бутылки пустые? — сурово повернулся к сторожу.

Тот, не торопясь, потихоньку поднял голову и сказал:

— Так это, видать, товарищ Рывко выпил!.. Вы куда-то ходили, а он с товарищем милицейским угощался…

— А ну, позовите сюда этого милицейского!

Дедок глубоко вздохнул и, будто не услыхав ничего, продолжал стоять на месте.

— Вы слышите, товарищ дед? — нетерпеливо напомнил Коцюбенко.

— Слышу, товарищ! — сказал наконец дедок. — Всё слышу, а только думаю, как оно всё на Божьем свете делается?.. То туда, а это сюда, то так, а это сяк, и никак в толк не возьмешь, что и к чему?..

— О чем это вы, дед? — спросил я его.

Он вздрогнул и испуганно посмотрел на меня. Как видно, он только теперь меня заметил и не знал, как ко мне отнестись. Его старческое лицо странно вздрагивало, а серые глаза быстро перебегали то на меня, то на Коцюбенка.

— А я и не заприметил, что у нас чужой господин сидит, — сказал он, кладя руку на затылок.

— Не господин и не чужой, а товарищ и свой! — отозвался Коцюбенко.

— Товарищ и свой?! — удивленно повел бровями дедок. — А я думал, господин какой-то, а вон оно что!.. Всюду товарищи, свобода и ливоруция… Не диво ли, что этот нищеброд Журыбида так здесь распоряжается?.. Он ведь даже путным батраком никогда не был, не то что…

— Дед! — сердито крикнул Коцюбенко. — Хватит болтать! Идите, куда вам сказано!

Дедок затих, согнулся, скорчился и так пошел к дверям. Но уже в дверях прошамкал:

— Товарищи, всё товарищи!..

III

По стенам затанцевали тени. Свеча полыхала и чадила, а неприятный запах пригара напоминал что-то далекое, забытое и грустное, не то чьи-то похороны, не то Страсти Христовы в Чистый Четверг… Коцюбенко озабоченно копался в кучах газет, лежавших на столе, и тихонько напевал:

Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем…

Из окна тянуло сырой прохладой, с которой по комнате стелился легкий аромат маков, расцветших на огородах. Я встал и начал рассматривать плакаты. Всё старо и давно известно, еще с тех пор, с Большого Города. Тысячи раз наклеивали их на всех улицах и переулках, тысячи раз кричали об этом на митингах странные люди, и тысячи раз вбивались в мозг непонятные мысли, которыми убивались все сердечные чувства и угнеталась душа… Тысячи раз… Тысячи раз…

В сенях послышались тяжелые шаги, и на пороге появился высокий, дебелый, крепкий, с большими черными усами, в старом солдатском мундире, в фуражке с красной звездой, с револьвером и саблей на боку мужичина. Держась по-военному, он на два шага подошел к столу и, повернувшись к Коцюбенко, гаркнул:

— Честь имею явиться, товариш сиклитар!

— Почему в бутылках ничего нет?

— Выпили, значицца! — отрубил мужичина.

— Вы, товарищ, сделайте так, чтоб были полные! — сказал Коцюбенко. — У меня гости…

Мужичина повернулся ко мне:

— Честь имею кланяцца! Очинно приятно познакомицца!..

Подошел ко мне. Взял «под козырек» и протянул руку.

— Начальник местной красной милиции, — сказал чванливо.

Коцюбенко перестал копаться в бумагах и повернул голову в нашу сторону. Смотрел будто бы спокойно и мягко, но лицо его кривилось и правая бровь всё время подпрыгивала. Вдруг он порывисто вскочил и сказал:

— Потом, товарищ, потом! Сейчас делайте то, что вам говорят!

Начальник милиции отчего-то подмигнул мне и бросился к столу:

— Чичас всё будет!..

Собрал со стола пустые бутылки и вынес их в сени. Потом вынул из кармана две бутылки и, ставя их на стол, сказал:

— А вот закусочки нету!

— Нужно достать! — сказал Коцюбенко.

— Где ее достать теперича, када все легли спать?..

— Пошлите деда к Постерначке.

— Такая буржуаза с дедом и говорить не будет… Я луче милиционера пашлю…

— Дело ваше! Вы же ведаете хозяйственными делами!

— Совершенно, ну да! — засмеялся железными зубами «начальник». — Тето дело мне извесно харашо…

Мигом скинул фуражку, бросил ее на стол и побежал в сени. Через минуту на дворе послышался его голос. Говорил, словно колотушкой бухал:

— Вазьмеш боханку клеба, немножко агурцов и куска три сала и марш цуда…

Кто-то тихо ему отвечал, но за его голосом слышно не было.

— Штоб мне чичас был тут! Понял?

Кто-то снова ответил, но «начальственный» голос громыхнул так, что тот сразу онемел.

— Не разгаваривать! Марш! Понял?

— Слышите? Чем не Цербер? — сказал мне Коцюбенко.

— Кто его знает… — откликнулся я. — Еще не присмотрелся к нему как следует…

— Занятный тип и вместе с тем дурак-дураком!.. Вот поговорите с ним немного…

В это время в комнату вошел начальник и, обращаясь почему-то ко мне, сочувствующе и по-товарищески промолвил:

— Знаите, необразованность такая!.. Тольки што пробуждаюцца…

— Это вы про что? — спросил я его.

— Да про этих самих товарищов мужиков, што в красной милиции…

— А вы, наверное, уже изрядно на мир поглядели? — спросил я снова.

«Начальник» выпрямился в самоуверенную позу и стукнул кулаком в грудь.

— Ого, где я тольки не был?!. — вздохнул громко.

Коцюбенко хитро подмигнул мне и громко сказал:

— Товарищ Пидкуйнога много чего видел и знает! Не то что мы с вами, всё в школах да только из книжек… Его жизнь научила…

— Вот именно жисть!.. Сперва в ополченцах служил, а потом три года на самой вайне был…

— Я тоже был на войне, но всё в резерве, — сказал Коцюбенко с ухмылкой.

Пидкуйнога весело расхохотался:

— Ну, што такое резерв?!. Я на самом фронте и в самом огне!.. Был в Румунии, был в Карпатиях, был в Галициянах, был в Мазурии и скрозь, где тольки воевали… Было так, што гавстрийци стреляють, немци стреляють, мадяри стреляють, а мы как тольки на ура, так чичас ничиво нету…

Толкуя с самим собой, в комнату вошел сторож. В руках держал буханку хлеба и миску с огурцами.

— Кому это? — спросил он, обращаясь к Коцюбенку.

— А сало где? — набросился «начальник».

— Сейчас принесу! — буркнул сторож, ставя на стол миску с огурцами.

— Сходите лучше сами за салом, а товарищ дед пусть садится к столу, — сказал Коцюбенко.

Сторож глубоко вздохнул и, наклонившись к одному из стульев, долго его рассматривал.

— Гм… Аж страшно садиться на него… — усмехнулся.

Потом легонько провел по нему ладонью, сдул пыль и сел.

«Начальник» всё время смотрел на него с нескрываемой иронической усмешкой.

— Необразованность… Тольки што пробуждаюцца… — сказал и вышел из комнаты.

— А вы, товарищ, почему не садитесь с нами? — обратился ко мне Коцюбенко.

— Почему не садитесь? — произнес следом за ним и дедок.

Вошел «начальник». Схватил меня за рукав и потянул к столу.

— Присаживайтесь, товарищ!..

Коцюбенко повернулся к окну, взял там какой-то грязный стакан и, налив самогона, подал мне.

— Вы наш гость, вы и начинайте!..

— Да я не пью водку! — попробовал я отказаться.

— Вина у нас нет! — сурово сказал Коцюбенко.

— Да, да! Вина в нас не имеецца! — произнес «начальник».

— Пейте что дают! — грустно качнул головой дедок.

Я выпил.

Коцюбенко забрал у меня пустой стакан, налив себе по самый край и стал изрекать:

— Сегодня у нас два важных случая, и мне бы хотелось сказать по этому поводу свое слово. Первый случай дал нам нового товарища и сотрудника, а другой случай даст нам Военкома. Пью за его здоровье!..

— Какого военкома? — удивленно откликнулся дедок.

— Дийсцвительно, што за военком такой? — потянул себя за ухо «начальник».

— Это, товарищ, очень важное дело! — стал рассказывать Коцюбенко. — Сегодня пришла нам от уездного комиссара бумага, чтобы мы немедля выбрали себе Военкома. Выбранный нами Военком будет заведовать охраной покоя в нашей волости и управлять всеми военными делами.

— Рази? — привскочил «начальник». — Вот так раз!..

— Вот так! — сказал Коцюбенко. — Военком будет не только управлять всеми делами, но и организовывать мобилизацию, если будет нужно…

— И молобилизацию! — поднял брови дедок.

— Даже и мобилизацию! — нравоучительным тоном сказал Коцюбенко, опоражнивая стакан.

Опорожнил одним духом и подал его «начальнику».

— Пейте!

— Пить я буду, но тольки миня очинь интерисуеть тето дело, — сказал «начальник», наливая себе стакан. — Кого же выбрать нам, а?..

— Постернака выбрать нужно, — отозвался дедок. — Он, когда был старшиной, возил рекрутов к месту набора…

Коцюбенко сердечно рассмеялся:

— Нет, товарищ дед, Постернака выбирать нельзя, он мироед и кулак. Тут нужно выбрать такого, чтобы истинный пролетарий и революционер был…

— Совершенно, ну да! — загорячился «начальник». — Военком — дело сурозное, и нада штоб по-настоящему, вот што!..

— Так кого ж тогда выбрать? — сердито буркнул дедок. — Вас, что ли?..

— Молчите, товарищ дед! — сказал на это Коцюбенко. — Товарища Журыбиду нужно выбрать, вот кого!

— Если Журыбиду, то и Журыбиду, — согласился старичок. — Только он даже путным батраком никогда не был…

— Зато он истинный пролетарий и революционер…

— А, да, да!.. — закивал дедок. — Да, да!.. Ливоруция теперь… Постернака неловко выбирать…

IV

Стакан обошел вокруг стола уже третий или четвертый раз, когда дверь в комнату широко отворилась и послышался тоненький и пронзительный голос:

— Что тут у вас делается, а?! Опять распущение!..

Коцюбенко, не вставая с места, громко сказал:

— Никакого распущения, товарищ Журыбида! Идите-ка сюда и садитесь вместе с нами!

— Что такое? — взвизгнуло на всю комнату, и к столу подбежал щупленький, заросший реденькой рыжей бородой, с маленькими глазами, в серой полесской свитке, выбойчатых штанах и кожаных башмаках с ремёнными завязками, среднего роста дядька.

Втянув голову в худощавые плечи, он злобно, несколько воровато, пробегал глазами по нашим лицам, пока не остановился на мне.

— А это кто? — вскрикнул.

— Это, товарищ Журыбида, мой давний приятель и революционер. Он пришел сюда, чтобы помогать нам… — начал говорить Коцюбенко, но Журыбида перебил его:

— А мы сами не можем здесь управиться, что ли?!

— Выходит так, что не можем! — спокойно сказал Коцюбенко. — Тут чем дальше, тем больше работы…

Журыбида часто заморгал и поспешно спросил:

— Какая там еще работа?

— Вот пришла от уездного комиссара такая бумага, что только держись!..

— А что такое? — испуганно метнулся он.

Коцюбенко встал и, повернувшись к Журыбиде, громко и торжественно изрек:

— Приказывают нам немедля выбрать себе Военкома, который сразу же взялся бы за устройство военного дела в волости…

— О, так это не шутка! — потрясенно промолвил Журыбида.

— Совершенно, ну да! Дело сурозное! — отозвался пьяным голосом «начальник».

Дедок тоже хотел что-то сказать, но вдруг закашлялся и только рукой махнул.

Коцюбенко отставил бутылки в сторону, вытянул из пачки газет, лежавших около него, лист рыжей оберточной бумаги и деловито заговорил:

— Дело неотложное, а время позднее. Мы ждали вас, чтобы устроить заседание, но вас не было. Итак, садитесь на свое место, да и начнем совещаться.

— О чем совещаться? — тревожно спросил Журыбида.

— Как это о чем? — спокойно сказал Коцюбенко. — Разве у нас мало дел? Говорю же вам, что немедля нужно выбрать Военкома, затем дело с лесом, разверстка хлебных излишков и реквизиция кур и полотна… Или, может, вы думаете ждать, пока к нам не пришлют кого-нибудь из уездного Ревкома?..

— Упаси нас Боже! — вскрикнул Журыбида. — Нешто мы сами не выберем этого… как его… этого Военка?..

— Ну так чего же тогда болтать? — сказал Коцюбенко. — Выпейте чарку и садитесь!

— Я это… я согласный…

«Начальник» предупредительно вскочил с места, налил полный стакан самогона и подал Журыбиде.

— Выпейте, товарищ Ревком!..

Журыбида выпил до дна, спотыкаясь, поспешно залез за стол, взял стул и сел между мной и Коцюбенком. Опершись локтями о стол, он, как гусак, пытливо вытянул маленькую рыжебородую голову и застыл. «Начальник» сидел по другую сторону стола, рядом с полусонным дедком, и всё время отчего-то подмигивал мне. Вдруг дедок заворочался и встал на ноги.

— Вот что, товарищи! — заговорил он. — На мой взгляд, выбирать этого военка нам не из кого! Легко сказать — «военко», но когда он не на шутку заберет в свои руки силу, может быть весьма худо… Если бы еще Постернака, то…

Закашлялся и сел на свое место. Журыбида злобно глянул на него и сказал:

— Вы не имеете права говорить, ибо вы не член!

— Вот те раз! — возразил дедок. — Всегда говорил, а теперь не имею права! Как же это так?

— А так, что вы буржуазам весь свой век прослужили, а потому и не вмешивайтесь…

— А ты и путным батраком никогда не был! — вспыхнул дедок.

Журыбида так и подскочил.

— Выведите его сейчас же из комнаты! — взвизгнул «начальнику».

«Начальник» глянул сперва на меня, потом на Коцюбенка и, поднявшись с места, взял деда за руку.

— Ну, товарищ дед! Марш одцудова! Довольно необразованность свою показывать!

Дедок отдернул руку, склонился над столом и безучастно промолвил:

— Я говорю по делу, а если вы не хотите слушать, я и сам от вас уйду… Смотри какая важная птица, аж бояться страшно!..

— Ну, хватит уже, хватит! — откликнулся Коцюбенко, который до сих пор смотрел и молчал. — Я, товарищи, полностью согласен с товарищем дедом, с тою только разницей, что, на мой взгляд, товарища Журыбиду можем выбрать хоть сейчас, и это без всяких сомнений…

— А почиму не миня?! — вскочил с места «начальник». — Я ж челавек военный и тето дело харашо знаю!..

— Военный-то военный, а глупый, как пустая кадка! — засмеялся дедок. — Как ни на есть, а Журыбиде ты в подметки не годишься…

— Марш одцудова, необразованность такая! — вскинулся, как обожженный, «начальник», но этому воспротивился уже сам Журыбида.

— Оставь! — сказал он «начальнику». — Я здесь старший и я имею право распоряжаться!..

«Начальник» встал смирно.

— Виноват, но вы еще не сказали «отставить!»…

— Ну и «отставить», чего там?.. Садитесь!.. А быть Военком я и сам не хочу… Ведь Опродко — я, Бедко — я, Рывко — я, а тут еще и какой-то Военко!..

Коцюбенко запротестовал:

— Тогда развалится наше дело! И Опродком, и Бедком, и Ревком — настолько важные звания, что обязанности Военкома сами собой к вам напрашиваются! Ни я, ни товарищ Пидкуйнога и никто другой из нашего села не сможет взять на себя ответственность работы Военкома. Я, например, едва справляюсь с канцелярией, а товарищ Пидкуйнога с одной милицией не может совладать. Я всему учился из книжек, товарищ Пидкуйнога всё время находился под чужим командованием, и всё это вместе взятое — ничто по сравнению с природным умом и талантом, которыми владеете вы!.. Значит, чтобы нам наилучшим образом выйти из положения, в котором мы теперь оказались, вы, товарищ Журыбида, должны стать Военком и тем самым прибрать к своим рукам всю административную, общественную, политическую, хозяйственную и военную власть в нашей волости и ввести твердый режим и жесткую дисциплину, чтобы все знали и чувствовали, что свобода свободой, жизнь жизнью, работа работой, а власть властью… Вот как я разумею!..

Журыбида заворочался. Бородка его затряслась, узенькие глаза засветились какими-то странными огоньками, и, заикаясь, он заговорил:

— Ага, ага… твердый режим… Значится, Военко… Я это… Соглашаюсь, ага… Только это, как его… Это, что я делать буду?

Сказал и хитро посмотрел на нас. Коцюбенко только руками развел:

— Как это что?..

Подумал немного и добавил:

— Сотрудники ваши будут всё делать, а вы будете только командовать… Главное — наладить аппарат, а там дело само собой пойдет… Видели где-нибудь, как пишут на машинке? Тут прижал, а там выскочила буква. Так и здесь. Нужно только наладить это всё…

Журыбида аж руками всплеснул.

— А и правда! Как на машинке, ага!.. Тут прижал, а там выскочило…

Положил на стол обе руки и стал перебирать пальцами, как бы прижимая ими что-то. Затем мотнул головой:

— Только… только как его прижать?.. — сказал, понизив голос.

— Так это я для примера вспомнил про машинку, а на деле нужно понимать так: если попала в руки власть, значит, держи ее… — сказал Коцюбенко.

— Ага, если попала, держи… Ничего не поделаешь…

— Так что же, товарищи, так и записать, или, может, проголосуем? — спросил Коцюбенко, обращаясь ко всем, кто сидел за столом.

— Мне кажицца, што нада будить проголосовать, — важно изрек «начальник».

— Проголосуйте, товарищ, кто за то, чтобы вы были военкомом, пусть поднимет руку, — сказал Журыбиде Коцюбенко. Тот метнулся и как-то застенчиво проговорил:

— Кто за то, чтобы я был военкомом, пусть поднимет руку!

Все, не исключая даже дедка, подняли руки. Журыбида поглядел-поглядел и сказал:

— Три голоса, а я четвертый…

Глянул на меня:

— А вы почему не голосуете?

— Да ведь я здесь только гость, — ответил я.

— Ага, а я и того… забылся… — как-то растерянно промолвил он.

Коцюбенко пододвинул к себе стакан, налил самогона и встал на ноги.

— А теперь, дорогой товарищ, позвольте мне вас сердечно поздравить! Да поможет вам Бог честно и неуклонно вести свою работу и не забывать о том, что всякая власть от Бога и всё должно делаться по-божьему. В вас я абсолютно уверен, ибо вы человек справедливый и всё будете делать так, как подскажет вам совесть. Поздравляя вас, пью за ваше здоровье!

В то время как Коцюбенко произносил тост, Журыбида застенчиво моргал своими маленькими глазками, словно ему плевали в лицо. А когда тот закончил, он улыбнулся и заволновался:

— Да я это… я ничего себе… спасибо вам… как совесть, ага…

Но тут поднялся «начальник». Разгладил усы, кашлянул и заговорил, как камнями посыпал.

— Проздравить и я могу, но тольки дольжон сказать вам здеся, што када ты власть какая-нибудь, так имей вид настоящий!..

— О чем это вы, товарищ? — с любопытством спросил Коцюбенко.

— Пазвольте выслушать! — сказал на это «начальник». — Как же так, што Опродком, Бедком, Ревком и Военком, а как самый обнакнавенный мужик?.. По-моему, нада иметь начальственный вид, а так никто й слушать не захочеть. Нада, штоб товарищ Военком оделся как следуить и поехал с милицейськими посмотреть по всей волости, штоб все видели ево и понимали, кто управляить…

Журыбида пришел в восторг. Встал на ноги, поднял обе руки и, оглядывая свои башмаки с ремёнными завязками и вышитые красной ниткой полы серой свитки, смущенно промолвил:

— А и правда!.. Товарищ правду говорит!.. Что-то оно не то… Постернак, когда был всего только старшиной, куда красивее выглядел, а я же это… Опродко, Бедко, Рывко и Военко…

— Ну, что там Постернак? — сказал Коцюбенко. — Мироед, кулак, сволочь, дурень!.. А вы пролетарий и…

«Начальник» вскочил с места и крикнул:

— Так што, по-вашому, нада таким и быть?.. А власть для чиво ему дана?.. По-моему, нада так, штоб товарищ военком обулся в харошия сапаги из шпорами, оделся в галихве и хренч, повесил сибе коло пояса шашку и револьвера, а на шапке красноармейськую звезду поставил, тогда последний дурак будить понимать, што это найстоящая власть, и будеть его бояться и слушаться!..

Журыбида оглянулся налево — ко мне, а потом направо — к Коцюбенку и торопливо заговорил:

— Ага, ага!.. Товарищ правду говорит… Как же так, вправду, в такой свитке?!.

Ударил руками о полы и так застыл.

Коцюбенко пожал плечами, усмехнулся и веско сказал:

— Что ж, как хотите, так и одевайтесь! Только где вы всё это достанете? Это же амуниция, а не что-нибудь!..

Журыбида только рот разинул:

— А и правда!..

Но «начальник» заговорил снова:

— А власть для чиво? Вы тольки дайте мне приказание, так я чичас достану всё, што нада!..

— Ну, вот и достаньте! — просто сказал Журыбида.

Коцюбенко перебил:

— Подождите! Это дело совсем другого порядка, а у нас заседание. Мы еще должны обговорить дела с лесом, разверсткой хлебных излишков, а также с реквизицией кур и полотна…

— По-моему, — отозвался «начальник», — здеся нету чиво говорить!.. Все ети вапросы может разрешить своею властию один тольки товарищ Журибеда!..

— Не понимаю! — удивился Коцюбенко. — Как можно решать вопросы, содержание которых еще не известно?.. Я, например, хотел затронуть дело с вырубкой леса. Вот приехал мой старый товарищ, сам хороший лесничий, и я думал поручить ему надзор за лесом…

Услыхав, что он сделал меня лесничим, я пришел в ужас. Правда, я любил лес и часто ходил за белыми ландышами, но о лесном деле имел понятие такое же, как об астрологии. Перегнувшись из-за плеч Журыбиды, я шепнул:

— Слушайте, товарищ! Я же не лесничий!..

— Чепуха! — шепнул он мне и сказал вслух: — Ну, так как же, товарищи?

— И пусть себе рубят на здоровье! — неожиданно выкрикнул Журыбида. — Что он, мой или ваш, чтобы за ним надзирать?.. Лес обчественный, и обчество рубит!..

— Да, всё так, но ведь он понадобится и тем, кто будет после нас! — сказал Коцюбенко. — Он понадобится и детям нашим!..

— Другой тада вырастёть! — уверенно сказал «начальник».

— А вырастет! — промолвил Журыбида. — Где это видано, чтобы на Полесье да леса не было!..

— Ну, а как с разверсткой и реквизицией? Нужно установить какой-то порядок! Нельзя и дальше делать так, как делалось до сих пор!..

— А што там разговаривать? — махнул рукой «начальник». — Рази не всё равно?..

— А и правда!.. Что тут и говорить!.. — начал было Журыбида, но Коцюбенко сердито заметил:

— Это, товарищ, черт знает что! Неужели вы думаете, что власть вам дана для того, чтобы пренебрегать делами? Сказать по правде, этого я от вас никак не ожидал!

— А вы таво… поосторожнее… — прошипел «начальник». — Почему ето вы всё командуете, когда я тоже такой член, как и вы?..

— Почему я командую?! — возмутился Коцюбенко. — Потому что сам всё дело делаю!.. Подумали вы хоть раз над тем, что не будь тут меня, не были бы вы начальником милиции и членом Ревкома, а товарищ Журыбида тоже не был бы тем, кто он сейчас?..

— Да успокойтесь! — испуганно сказал Журыбида. — Я же это… я ничего… что мне?..

«Начальник» вскочил с места и бросился к нему:

— Вы, товариш Военком, вразумительный человек, но очинно согласительный! Вы должны зделать так, штоб был режим, штоб дисциплина и послушание!..

— А и правда! — метнулся Журыбида. — А я это… я и забыл как-то!..

Коцюбенко молча встал из-за стола и взволнованно заходил по комнате. Дедок сочувственно следил за каждым его движением и тихо приговаривал:

— И надо ли так препираться?.. И надо ли им что-то доказывать?.. Да вы плюньте на них, товарищ!..

Коцюбенко вдруг остановился перед дедом и сказал:

— Не ваша забота, товарищ дед, вмешиваться в дела начальства! Сами знаем, что творим!..

Лицо «начальника» расплылось в довольной улыбке, а глазки Журыбиды так и засветились. Оба переглянулись меж собой.

— Дело, можно сказать, такое, што, конешно, нада было б решить вместе, но как нету времени, так почему ево низзя поручить товаришу Журибеде, штоб он без лишних разгаворов решил своею властию?.. — сговорчиво сказал «начальник».

— Ага, ага! — отозвался и Журыбида. — Почему не решить своею властью? Я же так, чтоб и вам было лекше!..

— Благодарю! — буркнул Коцюбенко. — Пусть будет по-вашему! Решайте своею властью, но тогда сами говорите с теми, кто приходит жаловаться на вас!..

— Чиво ж тут такого? — спросил «начальник». — Рази тето так трудно?..

— Ну и говорите! — отмахнулся Коцюбенко.

— А вы не гневайтесь! — сказал Журыбида. — Садитесь лучше на свое место, и выпьем еще по чарочке!..

— Премного благодарен! Вы уж лучше дозвольте мне пойти спать!

— Почему же енто так? — с любопытством спросил «начальник». — Не ндравитьця вам, што ли?..

— Ничего… — протянул Коцюбенко. — Устал… голова болит… пора отдохнуть малость…

— Еще успеете! — сказал Журыбида. — А мы бы того… как его… выпили бы малость… за мое здоровье, что ли…

— Я уже пил, как полагается, а теперь доброй ночи!

— Вы уже идете? — подскочил Журыбида. — А как же мне ехать на эту волость?..

— На мой взгляд, — сказал Коцюбенко, — вы обязаны устроить парад милиции, а потом созвать везде митинги и…

— А что это такое, эти митинги? — живо спросил Журыбида.

— Собрания такия… — вмешался «начальник».

— Вот вам товарищ начальник и расскажет! — кивнул Коцюбенко на «начальника».

«Начальник» нахально поднял голову:

— И расскажу, что мне такое!..

— Эх, дурень ты, дурень! Что ты можешь рассказать? — закачал головой дедок. — Расселся на господских стульях, так, думаешь, умным стал?..

— Молчать, дед! — громыхнул «начальник». — Када была война, то я ешо не на таких сидел! Было вот так в Галиции: заходиш в какой-нибудь дом и садишся где тибе тольки пондравицца, и делаиш сибе што тольки завгодно…

— Потому и так скверно теперь, что только ходили да сидели! — вздохнул дедок.

— Ну, завтра будем толковать! — сказал Коцюбенко. — А сейчас хватит!

Попрощавшись с Журыбидой и Пидкуйногой, он повернулся ко мне.

— Идем со мной! — сказал, направляясь к дверям.

— А чиво ему йти? Пускай здеся будеть! — сказал «начальник».

— Ага, ага! Чего вам идти? — обратился ко мне и Журыбида.

Стараясь быть как можно мягче, я начал осторожно отказываться, но ничего не помогало. И когда я попрощался с Журыбидой и подал руку Пидкуйноге, он, держа меня за руку, быстро шепнул мне на ухо:

— Вы будьте здеся, так мы вас заместо ево избирем!..

— Заместо кого? — спросил я громко, не понимая, что он хочет сказать.

Он покраснел, рассердился и сказал:

— Ну, как не жилаите, так до свиданя!..

Я откланялся и вышел вслед за Коцюбенком. Он стоял на крыльце и задумчиво смотрел на ясное звездное небо.

— Какая чудная ночь! — сказал я.

— Чудная, да не для нас! — промолвил он. — Разве у таких людей, как мы, есть время и возможность любоваться ею?..

Сошли по скрипучим ступеням с крыльца и пошли к школе. В селе было тихо, как в могиле, только вдалеке кто-то грустно и протяжно кричал.

— На хуторе кричат, — равнодушно промолвил Коцюбенко. — Видать, разбойники напали…

И как-то так вышло, что мы безотчетно прибавили хода. Сразу же за маленькой и низенькой, однокупольной церквушкой повернули в проулочек и остановились перед небольшим серым домиком, над дверями которого висела черная табличка с белой надписью — «Народная Школа».

V

В маленькой, вымазанной белой глиной комнатке было тихо и уютно. Одинокое малюсенькое оконце было завешено беленькой шторкой, в углу стоял небольшой столик с книгами, а над ним копия картины Гвидо Рени «Христос в терновом венце». Дальше на стенах висели портреты украинских писателей издания «Союза Освобождения Украины», а между ними неизменные «Веснянки» и «Гость из Запорожья».

— Садитесь и будьте как у себя дома! — сказал он мне, выдвинув из-под стола табуретку.

Я сел и стал пересматривать его книжки. Всё старое и давно знакомое, но такое характерное для украинского интеллигента из народа.

«История одного крестьянина» Эркмана-Шатриана, «Борьба за право» Францоза, «Иллюстрированная история» Грушевского и здесь же старое издание Ленина — «Письма о тактикѣ».

— Читаете что-нибудь? — спросил я его.

— Какое там, к черту, чтение?! — сказал он. — Сами видели мою работу!..

— А, да! Я удивляюсь, как вы так можете?..

— Должен, вот и могу! Во-первых, как я уже говорил, меня здесь никакой черт не трогает, а во-вторых — я защищаю село от красных грабежей…

— Вы защищаете, а ваши товарищи грабят…

— Не особо!

— Я же сам видел, как этот «начальник» себя вел!

— Черт его знает, что с ним случилось?! — вздохнул Коцюбенко. — Раньше он таким не был!..

— Мне сдается, — сказал я, — что он завидует Журыбиде… Вы столько ему всяких должностей надавали…

Коцюбенко задумался. Долго думал и ходил от кровати до порога и от порога до кровати, а потом подошел ко мне и вздохнул:

— Действительно, я не рассчитал! Видите ли, когда я давал ему всякие административные должности, то в первую очередь имел в виду его желание быть начальством и полную неспособность начальствовать. Поэтому до сих пор и было так, что все должности носил он, а делами ведал я, но теперь боюсь, как бы он не зазнался…

— А почему вы этого Пидкуйногу не сделали хоть каким-нибудь Опродкомом?

— Хватит с него и того, что имеет!.. И так уже в печенки всем въелся… Полотно «реквизует», кур «реквизует», самогон «реквизует»…

— А вы бы его прогнали!

— Куда уж там! Поздно теперь! Во-первых, его выбрала община, а во-вторых — его младший брат в уездной чрезвычайке служит…

— Ну, так что с того?

— Ничего! Нужно смириться, и всё!

Затих и снова начал ходить по комнате. Вдруг хлопнул ладонью по лбу и сказал:

— Я не я буду, если его не уничтожу!

Вынул из кармана револьвер и любовно прижал его к лицу.

— Вернейший друг и товарищ в наше время! — сказал.

Сам не знаю, отчего мне вспомнились стихи какого-то коммунистического поэта о том, что на всякое насилие нужно отвечать только насилием, и я заметил:

— Мне кажется, что этим вы ничего не добьетесь… Какой смысл уничтожать одного Пидкуйногу, если вокруг вас будет одна дикая сила?.. Оставьте вы эту игру и идемте со мной.

Его лицо мучительно сморщилось, и он грустно покачал головой.

— Никуда я отсюда не уйду, этот уголок мой!..

Встал лицом к образу Христа в терновом венце и взял меня за руку:

— Видите этот образ? Когда я был на польском фронте, нашел его в разрушенном костеле… Посмотрите получше и увидите две маленькие дырочки от револьверных пуль. Его наши солдаты расстреливали за то, что он не православный…

Он говорил каким-то странным, как будто надорванным, глухим голосом, а его лицо всё время мучительно дергалось. Протянул руку к образу и показав мне две черные точечки: одна около уха, а вторая в середине тернового венца.

— Расстреляли и бросили, а я его нашел и носил с собой до тех пор, пока не пришел сюда. Теперь я его обрамил, поставил над своим столом и решил ни на шаг не отступать от него…

Я вспомнил нашу встречу в лесу, когда он показывал мне револьвер, и, сравнивая с данным моментом, подумал: «Если не сумасшедший, то романтик…» Но он, словно угадав мои мысли, повернулся ко мне и сказал:

— Вы не думайте, что я сумасшедший или выпил лишнего! Ничего подобного! Я только современный интеллигент и такой же, как вы, анархист-индивидуалист…

Бросил револьвер на стол и дико засмеялся:

— Так, однако, и рехнуться легче легкого!.. Двинулся с места и рехнулся!..

Я молча смотрел в его необычайно неподвижные и необычайно блестящие глаза и чувствовал, как по спине проходила дрожь…

— Не бойтесь! — кивнул он мне. — Я не рехнулся и не рехнусь, а определенно пойду к Постернаку…

— А кто он такой? — спросил я.

— Здешний человек и хороший хозяин… Был когда-то волостным старшиной, а еще перед приходом красных — сельским председателем…

— А где он теперь?

— Разграбил его наш «начальник» со своими милицейскими, а он разозлился и в повстанцы пошел… Хочет отомстить…

— Удивительно! — сказал я. — Как вы только можете здесь сидеть и потакать прихотям всяких…

— Молчите! — резко остановил он меня. — Я здесь сижу потому, что должен сидеть…

Торжественно повернулся в угол и показал на образ Христа.

В этот момент зазвенело окно, и здоровенный камень, просвистев около моего уха, ударился о противоположную стену комнаты. Свеча на столе затрепетала и погасла. Коцюбенко пригнулся и бросился к дверям. Приоткрыл и крикнул:

— Эй, кто там?!.

Нигде ничего. Только лягушки на болотах кричали, аж надрывались, и чем-то страшным веяло из лесных дебрей.

— Бр… холодно как!.. — промолвил Коцюбенко и выстрелил. Громкое эхо откликнулось где-то на болотах, и снова стало тихо.

Он постоял еще немного и закрыл двери.

— И кто бы это мог быть?! — задумчиво промолвил сам себе. — Ну, этого я не прощу…

Я сидел на своем месте, и что-то странное тревожило мою душу, заставляя забыть и о долгом путешествии, и о страшной усталости, от которой ломило кости и темнело в глазах. В мозгу чем дальше, тем больше нарастало необъяснимое напряжение, которое затаенно чего-то ожидало и чаяло.

Вдруг около дома послышался глухой стук, и кто-то изо всей силы дернул двери.

— Товарищ Коцюбенко, откройте! — послышался дрожащий старческий голос.

— Не иначе товарищ дед! — промолвил Коцюбенко и бросился к дверям. — Кто там?

— Это я! Открывайте, Бога ради!..

— Зажгите свет! — сказал он мне, открывая двери.

И при свете свечи мы увидели бледного, как смерть, перепуганного дедка; его седая голова была взъерошена, а сквозь порванную рубаху выглядывало худое и желтое старческое тело. Дрожа, как в лихорадке, он говорил:

— Вот несчастье!.. Вот беда!.. Господи, спаси и помилуй!..

— Что случилось, дед?! — спросил Коцюбенко, и лицо его побледнело.

— Ой, бегите скорее! — закашлялся дедок. — Бегите, ведь они сюда придут!..

— Да скажите же, наконец, что там такое стряслось?! — сердито крикнул Коцюбенко. — Куда бежать? Зачем бежать? Кто сюда должен прийти?..

Дедок сел на кровать и заплакал:

— Насилу вырвался… Чека хотели сделать…

— Что такое? — удивился Коцюбенко.

— Чека, говорю, хотели сделать… — продолжал плакать дедок. — Батюшке уже сделали…

— Ничего не понимаю… — развел руками Коцюбенко и взял дедка за плечо. — Говорите же!..

Дедок вытерся рукавом и, схватив его за руку, торопясь и заикаясь, начал говорить:

— Значит, как вы ушли, они еще пили и говорили о том, как нужно ехать на волость. Журыбида хотел, чтобы было так, как вы сказали, с митингами, или как его там, а Пидкуйнога отговаривал его и сказал, чтобы он вас не слушал, потому как вы его обманываете. Потом Пидкуйнога принес откуда-то старую саблю и шпоры и стал его одевать по-военному…

— Как так? — спросил Коцюбенко. — Он же в свитке!

— Да уж вот так! Шпоры прицепили к башмакам, а свитку подпоясали и повесили саблю…

— И что, Журыбида позволил всё это с собой сделать?

— Он сперва отказывался, но когда Пидкуйнога принес ему еще широкую фуражку со звездой, он натянул ее на голову и ходил по комнате, приговаривая: ать-два… ать-два…

— Ну, что дальше? — нетерпеливо спросил Коцюбенко.

— Дальше они снова пили и снова говорили… Говорили, что Журыбида обязан ездить так, как когда-то архиерей или губернатор ездили, а Пидкуйнога рано утром собирался парад возле церкви устроить со своими милицейскими…

Коцюбенко повернулся ко мне:

— Вижу, вы были правы!.. Надавал я ему всяких званий через край, и вот свихнулся мужик…

— Да еще как свихнулся! — сказал дедок. — Когда Пидкуйнога сказал ему про парад, он аж подскочил от радости и загалдел, чтобы и благодарственный молебен был. Пидкуйнога говорил, что поп может не согласиться, но Журыбида уже и слушать ничего не хотел. Вскочил, стал бегать по комнате и кричать, чтобы к нему сейчас же привели попа, а возле дома поставили караул…

— А что Пидкуйнога?.. — осведомился Коцюбенко.

— А что ему?! Он и рад суетиться, в этой суете он теперь самый старший и делает что самому хочется…

— Что ж он там такое делает?.. — волновался Коцюбенко.

— Поставил сперва возле дома караул с обрезами, а потом привели попа и сказали ему, чтобы он отслужил в церкви молебствие за здоровье Журыбиды и за народную власть…

— Ха-ха-ха!.. — неожиданно, как-то истерично захохотал Коцюбенко. — Так ему, патлачу этакому, так!..

Дедок испуганно поднялся с кровати и тихо сказал:

— Чего же тут смешного, если они его забили?!.

Коцюбенко так и замер.

— Забили?! — едва вымолвил. — За что?..

Дедок снова заплакал, и сквозь плач вырывались только отрывистые фразы и отдельные слова:

— Сказал, что не имеют права приказывать… Сказал, что церковь отделена… Журыбида стал дергать его за бороду и кричать: «Теперь ты знаешь, что такое Военко?..» Потом они его повели в подвал и… и… и забили.

Ударил кулаком в грудь и зарыдал, как малое дитя.

— Я выбежал на улицу и стал кричать… Они поймали… Затащили в подвал… Били… А я убежал сюда… Они сейчас тоже придут… Они еще раньше хотели, но из-за попа задержались… Посылали одного милицейского посмотреть, что делаете… Он был здесь и сказал, что тайный совет держите с Петлюровцем…

— Где же этот Петлюровец? — закричал Коцюбенко.

— Это они так на товарища говорят… — показал дед на меня.

Тревога в моей душе возросла до боли. Я встал и сказал:

— Ничего вы с ними теперь не сделаете, хотя сами их сотворили! Идемте лучше!..

Коцюбенко махнул рукой.

— Успокойтесь! Что дальше, дед?..

— Они говорили, что вы хотите устроить переворот, что вы сговариваетесь, что вы с Постернаком заодно, и хотят сделать вам чека…

— А Военко на что?

— Пидкуйнога говорит, что Военко для командования только, а всё дело должен вершить он — у него вся сила…

— Что же на это Журыбида?

— Ходит теперь со шпорами и радуется… Собирается еще дом Постерначки сжечь…

Вдруг зазвонил колокол.

— Бом… бом… бом… — простонал большой.

— Бам… бам… бам… — заголосил малый.

Мы вскочили и выбежали на двор. Небо над селом покраснело, и рыжий дым катился прямо на церковь. На селе стоял глухой шум, в котором слышался истошный крик какой-то женщины.

— Вот вам ваша сила! — неожиданно сорвалось с моих губ.

— Гасить надо, гасить! — дико крикнул мне Коцюбенко и вдруг нагнулся к земле. — Где ж я теперь своего Христа спрячу?..

Возле церкви послышался какой-то крик, и в проулке показалось множество темных фигур, казавшихся в свете пожара страшными и загадочными. В передних рядах толпы шел Пидкуйнога, а рядом с ним Журыбида. Оба сильно шатались и вопили:

— Измены не должно быть! Нада зничтожить ее! — кричал Пидкуйнога.

— Ага, ага!.. Зничтожить, проклятую! — верещал Журыбида.

Увидев нас, они остановились. С минуту стояли молча, не двигаясь с места, а потом зашевелились и все вместе двинулись на нас.

Коцюбенко выхватил из кармана револьвер и побежал.

Я побежал вместе с ним.

Дедок в штанах и рубахе засуетился на одном месте и потонул в толпе.

Пробегая через огороды, по которым катился густой дым пожара, мы слышали, как за нами сатанела толпа и как кричал Пидкуйнога:

— Бейте ево, старого черта, бейте!.. Пускай знаить, как придуприждать!..

Выбежали за село и бросились прямо в лес. Глухой шум деревьев казался мне величественным пением монашеского хора в Печерском монастыре, и я почти безотчетно остановился и стал слушать. Сквозь лесной шум долетали отдельные выкрики из села, иногда слышались женские вопли. Однако душа моя, как ни странно, была совершенно спокойна, а тяжкая усталость клонила долу.

— Хорошо бы отдохнуть теперь! — сказал я Коцюбенку.

— Отдохнуть?! — удивился он. — А они как?!.

— Кто они? — спросил я.

— Начальник и Военко… — сказал Коцюбенко.

— Да они убить вас хотят!..

— Убить?!. Гм… убить, говорите?..

— А чего вы тогда убегали?..

— Кто убегал?.. Я не убегал!.. — заговорил он каким-то странным и неуверенным голосом. — Это я так… от Христа побежал…

Вдруг сел на землю и заплакал:

— Так расточается сила… расточается сила… расточается сила…

Я наклонился к нему и стал гладить его по голове.

— Успокойтесь! Не надо так! Вставайте да пойдем, здесь нас могут найти!..

— Идите вы к черту! — заскрежетал на меня зубами. — Понимаете, — к черту!..

— Но мы вместе должны идти! — пробовал его уговорить.

— Слышите, что я сказал?! — грозно поднял голову. — Идите и не мешайте мне быть здесь на страже!..

— На какой страже?..

— Лес теперь мой, и я не позволю его губить!..

Я молча отступил от него. Он пристально на меня посмотрел:

— Не верите, а?.. Не верите?.. Так сейчас увидите!.. Сейчас увидите!.. Интеллигент!.. Сволочь!.. Анемия!.. Плазмония!.. Анархист!..

Мигом встал на карачки и оскалил зубы:

— Гав!.. Гав!.. Гав!..

Я понял всё и бросился от него прочь. Бежал до тех пор, пока не замерло в моих ушах это безумное «гав!» и пока лесной шум не окутал мою душу молчаливым покоем. Тогда остановился и увидел, что уже восходит солнце. Снизу деревья обволакивала сизо-белая дымка легчайших туманов, а сверху заливало багряное сияние летнего солнца. Какое-то странное безразличие охватило меня, и я спокойно лег на траву и засмотрелся на небо. Небо было синее, прозрачное и чистое, и мне отчего-то казалось, что высокие столетние сосны норовят поджечь его своими сияющими вершинами, как Военком поджег Постернаков дом, но оно не хотело гореть, ибо тогда настала бы моя очередь рехнуться… Лежал и видел прямо над головой огромный улей, вокруг которого черной тучей роились пчелы. Однако это меня не занимало и не захватывало, только уже засыпая слышал, как что-то шумело: «А полещуки шибко старательные… только темные… шибко темные…»

— Гу-у-у-у… Шу-у-у-у… — гудело надо мной родное волынское Полесье…

2 июля 1921 г. г. Тернополь


Info icon.png Это произведение опубликовано на Wikilivres.ru под лицензией Creative Commons  CC BY.svg CC NC.svg CC ND.svg и может быть воспроизведено при условии указания авторства и его некоммерческого использования без права создавать производные произведения на его основе.