Шаблон:Артист-поэт-сумасшедший/1

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску
Томасъ Филлипсъ. Портретъ Вильяма Блека. Гравюра W. C. Edwards'а выполнена для книги Аллена Коннингама «Жизнеописанія наиболее известныхъ британскихъ художниковъ», т. II (1830)[1]

[67]



ТЕЛЕСКОПЪ.

_________

IV.


АРТИСТЪ-ПОЭТЪ-СУМАСШЕДШІЙ.

ЖИЗНЬ ВИЛЬЯМА БЛЕКА.

Не знаю, извѣстна ли вамъ маленькая книжка, которую издалъ знаменитый Бекфордъ подъ заглавіемъ: Жизнеописанія Необыкновенныхъ Живописцевъ. Это собраніе біографическихъ статеекъ, написанныхъ съ удивительнымъ простодушиемъ, но которыхъ лица существовали только въ воображеніи біографа. При всѣхъ однако пособіяхъ своей фантазіи совершенно восточной, оригиналь-


[68]


ный авторъ Ватека, прихотливый Зодчій Фонт-Гильскаго аббатства, поэтъ Эблисовыхъ чертоговъ, не изобрѣлъ въ сихъ идеальныхъ жизнеописанияхъ ничего такого, что могло бы стать на ряду съ дѣйствительной жизнью Блека, какъ рассказываетъ ее Алленъ Коннингамъ, біографъ Англійскихъ артистовъ.

Вильямъ Блекъ родился въ Лондонѣ, 28 Ноября 1757 года. Онъ былъ сынъ одного почтеннаго колпачника, который, назначая сына своего къ томуже званію, очень досадовалъ, видя, что сей послѣдній совсѣмъ не заботился о дѣлѣ а рисовалъ только разныя фигуры на счетныхъ книгахъ или вырѣзывалъ ихъ на конторкѣ. Мистриссъ Блекъ, руководствуясь материнскою нѣжностью объясняла сію раннюю склонность гораздо благопріятнѣе. «Чтожъ!» говорила она мужу: «кто знаетъ? Можетъ быть онъ будетъ артистомъ! Не накопитъ денегъ, такъ заставитъ говорить о себѣ — будеть славенъ!» Будетъ славенъ! Эту утѣшительную гордость матери раздѣлилъ наконецъ и добрый колпачникъ; въ слѣдствіе чего обратился къ одному живописцу съ просьбою, не возьметъ ли онъ въ ученики его сына? Живописецъ согласился, но на такихъ условіяхъ что благоразумный лавочникъ не принялъ ихъ, а избралъ средину между двумя крайностями. «Сдѣлаемъ гравера изъ Вильяма!» подумалъ


[69]


онъ: за ученье возьмутъ меньше; «притомъ съ этимъ ремесломъ всегда будетъ онъ имѣть кусокъ хлѣба, если даже станѣть гравировать лавочные ярлычки!»

На следующій день Г. Блекъ сдѣлалъ новое открытіе, которое вдвойнѣ удостовѣрило его въ неспособности Вильяма къ торговлѣ. На реэстрахъ своихъ, коихъ почти каждая страница была изукрашена разными рисунками, нашелъ онъ стихи. Поэтъ и артистъ! Надо было рѣшиться. «Проворнѣй, проворнѣй, Г. Вильямъ!» сказалъ онъ своему сыну: «пожалуйте-ка въ Гринъ-Стритъ.» Въ Гринъ-Стритѣ жилъ тогда граверъ Г. Базиръ; и къ нему-то въ ученье попалъ молодой Блекъ на семь лѣтъ по Англійскому обычаю. Ему было тогда отъ роду тринадцать лѣтъ.

Первые Блековы эскизы потеряны, но первые стихи его напечатаны. Алленъ Коннингамъ приводитъ нѣсколько изъ нихъ; хотя они отличаются достоинствомъ мыслей, но Коннингамъ осуждаетъ ихъ относительно правильности и гармоніи. Чегожъ и ожидать больше отъ поэта двѣнадцати или четырнадцати лѣтъ? И Англійская литература имѣла также своихъ чудо-ребятъ, изъ коихъ нѣкоторые счастливо оправдали раннія надежды ими поданныя. Перечтите ихъ стихи, и вы будете имѣть понятіе о балладахъ, одахъ, драматическихъ


[70]


поэмахъ, к изданію коихъ друзья уговорили Блека, спустя больше двадцати лѣтъ съ того времени какъ онѣ были написаны. Удивленіе сихъ друзей было чистосердечно; ибо они печатали эти стихи на свой счетъ, въ числѣ ихъ знаменитый скульпторъ Флаксманъ, который былъ хорошій судья въ дѣлѣ поэзіи, по словамъ Аллена. Сей послѣдній, самъ также хорошій судья, приводитъ изъ нихъ для образца воззваніе къ Музѣ, подобное всѣмъ классическимъ или романтическимъ воззваніямъ; но въ маленькой поэмѣ, называющейся Тигръ, есть действительно сила и воображеніе. Вотъ слово въ слово переводъ ея:

«Тигръ, тигръ! Ты, котораго пламенный взоръ сверкаетъ ночью среди лѣсовъ! какая безсмертная рука расположила грозную симметрію твоего тѣла?»

«Въ какихъ водахъ или въ какой безднѣ возсіялъ первоначально лучъ твоихъ взоровъ! На какихъ крыльяхъ дерзнулъ он вознестись! Какая рука осмѣлилась схватить его пламя!»

«Чья десница, чей умъ сплелъ жилы твоего сердца? И когда оно стало биться, чья смѣлая рука дала форму твоимъ членамъ?»

«На какой наковальнѣ, какимъ молотомъ, выкована голова твоя? Кто могъ дать тебѣ тобой ужасъ внушаемый?»

«Когда съ высоты твоихъ круговъ, звѣзды


[71]


осыпаютъ небеса блестящими слезами, художникъ улыбается ли, видя в тебѣ свое созданіе? Тотъ ли сотворилъ тебя, кто сотворилъ агнца?»

Вильямъ Блекъ. «Тигръ» изъ «Пѣсенъ Невинности и Опыта». Копія Y (1825 г.)

Не подвергаясь опасности прослыть ультраклассиками, можно сравнись сіе изображеніе съ болѣе простымъ, если не болѣе высокимъ изображеніемъ Немейскаго льва, убитаго Геркулесомъ у Ѳеокрита *.[2]

Біографы также очень хвалятъ нѣсколько пассажей изъ драматической поэмы Блека: Эдуардъ III. Вотъ какъ у него Черный Принцъ говоритъ Чандосу, своему повѣренному, на канунѣ баталіи при Кресси. Эта выписка имеетъ здѣсь двойную цѣль: ибо что Черный Принцъ описываетъ въ метафорическомъ смыслѣ, молодой поэтъ долженъ былъ вскорѣ увидѣть самъ черезъ призму патологическаго бреда:

— «Теперь, Іоаннъ Чандосъ, теперь когда мы одни, я разскажу тебѣ откровенно всѣ мои надежды, свободно изолью мою мысль въ этомъ раскалённомъ воздухѣ, где тысячи смертей летаютъ взадъ и впередъ по роковой долинѣ Кресси. Мнѣ кажется, будто я вижу, какъ наши храбрые воины вооружаются, опоясываютъ мечи, надѣваютъ блестящіе шлемы, натягиваютъ тетивы луковъ, скачутъ отъ радости при ржаніи коней.


[72]


Мнѣ слышатся крики сраженія, шумъ свалки; мнѣ видятся призраки, кои, возсѣвъ на Англійскихъ знаменахъ, распространяют ужасъ в рядахъ непріятельскихъ».

Далѣе, два рыцаря, разговаривая съ темъ же жаромъ, видятъ, как Франція шатается, подобно умирающей женщинѣ, какъ помрачается небо юга и свѣтъ его становится подобенъ унылому мерцанію, озаряющему одръ больнаго, какъ души воиновъ, разорвавъ земныя оковы, улетаютъ къ небесному пиру въ одеждѣ побѣдителей. Однимъ словомъ, весь языкъ этой драмы есть языкъ фигуральный, и всѣ поэтическія фигуры носятъ на себѣ болѣе отпечатокъ виденій сумасшедшаго, чѣмъ поэта.

Однакожъ Блекъ, витая въ мірѣ идеальномъ, не пренебрегалъ совершенно и матеріальными потребностями земнаго міра. Онъ прилѣжно учился гравированью. Такъ какъ весь день посвящалъ онъ свому учителю, то могъ единственно по ночамъ предаваться своей склонности къ поэзіи. Для Блека поэзія существовала не иначе, какъ на двухъ языкахъ: на языкѣ красокъ и на языкѣ стиховъ; онъ не создавалъ ни одной картины, не приложивъ къ ней вдохновеннаго комментарія поэмы, не сочинялъ ни одной поэмы, не украсивъ ее картинами. По несчастію, онъ


[73]


не могъ избѣгнуть вліянія ночной жизни, какъ гдѣ-то Байронъ называетъ сонъ. Онъ можетъ быть почиталъ себя работающимъ, тогда какъ въ самомъ дѣлѣ спалъ и видѣлъ сны; но мало по малу приобрелъ онъ весьма рѣдкую способность излагать эти сны довольно вѣрно, со всѣми ихъ чудными призраками. Это было началомъ безумія, которое сначала могло казаться ему пріобрѣтеніемъ новаго чувства.

Впрочемъ не было еще никакихъ причинъ подозрѣвать, чтобы у Блека было какое-нибудь поврежденіе въ томъ органѣ, где выработывается умъ, если можно здѣсь употребить сіе выраженіе матеріальной физіологіи. Ему было уже двадцать шесть лѣтъ; гравировальное искусство составляло для него нѣкоторымъ образомъ капиталъ и отецъ намѣревался уже пристроить его, какъ слѣдуетъ благоразумному человѣку; но нашъ поэтъ-артистъ явилъ тогда первое действіе безумія, котораго отецъ долго не могъ ему простить: онъ женился по страсти.

Любовь сія родилась романтическимъ образомъ. Въ воображеніи Блека давно уже существовалъ особенный, собственно ему принадлежащій идеалъ Нимфъ, коихъ онъ изображалъ на полотнѣ и описывалъ въ стихахъ; идеалъ сей, по его мненію, осуществился совершенно въ лицѣ молодой сосѣдки, по имени


[74]


Катерины Буше. Артистъ удивлялся ея бѣлымъ рукамъ, стройному стану, небеснымъ глазамъ. «Какая модель!» Думалъ онъ самъ съ собой: «подобную видывалъ я только во снѣ.» Блекъ находилъ большое удовольствіе разговаривать съ молодою сосѣдкой и мало по малу открылся ей, что не имѣетъ хорошей модели. — «Право я жалѣю о васъ!» сказала Катерина. — «Вы жалѣете обо мнѣ? Возразилъ Блек: о! Такъ вы вѣрно согласитесь послужить мнѣ моделью?» — «Охотно!» — Блекъ взялъ палитру и видя, что Катерина была дѣйствительно модель по его таланту, принялся за перо и къ портрету прибавилъ еще стихи, которые увѣрили его совершенно, что это была женщина, вполнѣ соотвѣтствующая вдохновеніям его музы. Можно ли было колебаться! Онъ женился на ней; и когда отецъ упрекалъ его, что онъ богатствомъ пожертвовалъ капризу, отвѣчалъ: «слава будетъ моимъ богатствомъ; деньги убиваютъ гений; если бы я хотелъ быть богатымъ, то сдѣлался бы скупцемъ.» — «Сынъ мой сошелъ съ ума!» сказалъ честный купецъ, и пересталъ принимать его. Матери своей Блекъ лишился за нѣсколько времени прежде.

По счастію, Катерина Буше была дѣйствительно такая женщина, какая была нужна Блеку. Она вѣровала въ его геній, рисунки, стихи. Для ней Блекъ былъ величайшій изъ людей;


[75]


она совершенно посвящала себя ему, считая за честь быть подругою такого великаго поэта, артиста и музыканта; ибо Блекъ вскорѣ замѣтилъ, что къ двумъ первымъ талантамъ его присоединяется еще и третій, а потому сталъ выражать одну и туже идею тремя способами вдругъ: стихами, музыкой и рисунками.

По смерти отца, Блекъ имѣя небольшой капиталъ, вступилъ въ компанію съ какимъ-то Паркеромъ и открылъ картинный магазинъ, надѣясь снабжать оный гравюрами собственныхъ трудовъ. Притомъ жена его обязалась взять на себя всѣ торговыя дѣла, дабы онъ могъ совершенно предаться своему воображенію. Но заведеніе сіе упало по причинѣ несогласія компаньоновъ и Блекъ сталъ снова заниматься единственно рисованьемъ, поэзіей и музыкой.

Первымъ произведеніемъ сего новаго плана жизни было собраніе Пѣсенъ Невинности и Опыта. Заглавіе довольно странное; трудно даже угадать, что оно выражаетъ. Сіе твореніе состояло изъ семидесяти сценъ, представляющихъ въ занимательномъ контрастѣ воспоминанія юности и зрѣлыхъ лѣтъ; при каждой сценѣ находится свой аккомпаниментъ въ стихахъ, для объясненія группы или пейзажа; однимъ словомъ, это настоящій альбомъ в родѣ тѣхъ, кои начали появляться во Франціи со времени размно-


[76]


женія литографическихъ издѣлій. Но Блековъ альбомъ отличался совершенно релігиознымъ характеромъ; его рисунки представляли большею частію отвлеченія мистическаго ума. Вотъ образчикъ его поэзіи, который можетъ дать понятіе объ его простодушномъ, даже можеть быть слишкомъ уже дѣтскомъ спиритуализмѣ . Алленъ Коннингамъ, ревнитель Англо-Шотландскихъ Лекистовъ, хотя самъ и не принадлежитъ къ нимъ, забываетъ выставить очевидную аналогію сей поэзіи съ некоторыми балладами Вордсворта. Таковы, на примеръ, стихи, подъ фигурой, изображающей Невинность, гдѣ Блекъ разсказываетъ, какъ одно дитя, видимое имъ на облакѣ, проситъ его сыграть простую пѣсенку, коей аккорды и слова привели его въ слезы; таковы стихи о Трубочисте, надъ которымъ не должны смѣяться господа академики, ибо они ничуть не хуже романса Petit Jou, изданнаго за нѣсколько лѣтъ однимъ изъ сорока членовъ, составляющихъ ихъ безсмертіе. Вотъ сіи послѣдніе:

"Я былъ очень молодъ, когда умерла мать моя; отецъ продалъ теня, когда я еще едва былъ въ силахъ кричать: weep! weep! weep! *[3] Вотъ почему я сищу трубы ваши и сплю въ сажѣ.


[77]


«Маленькой Томъ Декръ принялся плакать, когда ему стригли кудрявые, какъ овечье руно, волосы. Но я сказалъ ему: не плачь Томъ! Что тебѣ до этого за дѣло? Когда у тебя не будетъ твоихъ бѣлокурыхъ волосъ, они не будутъ пачкаться сажей.

«И онъ пересталъ плакать. Но въ туже ночъ, когда Томми спалъ, ему приснился чудесный сонъ: онъ видѣлъ множество трубочистовъ, Дика, Іосифа, Эдуарда, маленького Жака; всѣ они лежали въ гробахъ, обитыхъ чернымъ.

«Вотъ подошелъ Ангелъ съ золотымъ ключомъ, отперъ гробы и освободилъ ихъ всѣхъ. Тогда, прыгая и смѣясь, они сошли въ веселую долину, гдѣ струилась рѣка, искупались въ ней и вышли, сіяя какъ солнце.

«Потомъ, совершенно нагіе и бѣлые, бросивъ свои сумки, вознеслись горѣ на чистыхъ облакахъ, и Ангелъ сказалъ Томи: если ты будешь благоразуменъ, Богъ сдѣлается отцомъ твоимъ и ты никогда не будѣшь ни въ чемъ терпѣть недостатка.

«Томъ проснулся; мы встали въ темнотѣ, взяли наши сумки и метлы, отправились на работу; но хотя утро было холодное, однакожъ Томъ былъ веселъ и не зябъ. Такъ всѣ, исполняющіе долгъ свой, не должны бояться, что съ ними случится худо!»

Теперь, если вы знаете стихи, сочиненные


[78]


Ламартиномъ для одного Богоугодного Заведенія, то въ пѣснѣ, приложенной Блекомъ къ картинкѣ, изображающей Шествие сиротъ изъ Лондонскаго Сити въ Церковь, признаете тоже религіозное, простое, и вмѣстѣ патетическое вдохновеніе:

«Былъ Великій Четвергъ. Дѣти шли попарно, одѣтые въ синихъ, красныхъ и зеленыхъ платьицахъ; сладко было любоваться чистотою невинныхъ лицъ ихъ. Бѣлоголовые педели шли впереди ихъ къ высокому храму Святаго Павла, въ рукахъ съ жезлами бѣлоснѣжнаго цвѣта. Видите ли, какъ они слѣдуютъ другъ за другомъ, подобно тихимъ волнамъ Темзы! Какъ многочисленны эти юные Лондонскіе цвѣты, озаренные блескомъ, который только имъ однимъ свойственъ! Вотъ они взошли и сѣли. Слышенъ шумъ толпы, но толпы агнцевъ, тысячи маленькихъ мальчиковъ и дѣвочекъ, подъемлющихъ чистыя рукт свои къ небу. Слушайте! Какъ кроткій зефиръ, исполненный благовоннаго ѳиміама, возносятся голоса ихъ къ звѣздамъ, возносятся какъ гармоническій ропотъ грома, утихающій въ небесномъ жилищѣ. Ниже ихъ садятся старцы, мудрые хранители бѣдныхъ дѣтей… Христіане, будьте благотаорительны ко всѣмъ, бойтесь затворить двери какому-нибудь ангелу.»

При сей картинѣ нѣтъ торжественнаго гимна; но вотъ пѣсенка, которую Блекъ


[79]


помѣстилъ подъ группой ангцовъ, среди коихъ стоитъ дитя:

Вильямъ Блекъ. «Агнецъ» изъ «Пѣсенъ Невинности и Опыта». Копія Y (1825 г.)

«Маленькой барашекъ, кто сотворилъ тебя? Маленькой барашекъ, кто сотворилъ тебя? Кто далъ тебѣ жизнь? Кто указалъ путь къ рѣкѣ и на лугъ? Кто облекъ тебя мягкимъ, блестящимъ руномъ? Кто научилъ нѣжному блѣянію, которымъ веселится долина? Маленькой барашекъ, знаешь ли Того, Кто тебя создалъ?»

«Маленькой барашекъ, я скажу тебѣ кто Онъ; Его зовутъ твоимъ именемъ, ибо ты называешься агнцемъ. Он кротокъ и добръ. Онх былъ также младенцемъ; я младенецъ и ты агнецъ, мы оба называемся также, какъ зовется Онъ. Маленькой барашекъ, да благословитъ тебя Богъ! Богъ да благословитъ тебя, маленькой барашек!»

Не взирая на Гиро и Ламартина, не взирая на цѣлый томъ Осеннихъ Листовъ, В. Гюго во Франціи съ нѣкотораго времени поэзія, слишкомъ удалилась отъ подобныхъ дѣтскихъ, простодушныхъ изліяній; но кто знаетъ, не приведеть ли опять къ нимъ въ следствіе новой реакціи, нынешняя сатанинская поэзія, подобно какъ прелюбодѣйный романъ можетъ вновь привести Французскую литературу къ пастушеской поэзіи?

  1. В «Телескопе» напечатано без иллюстраций. Здесь они и подписи к ним добавлены редактором — ДС.
  2. *Ѳеокритъ, идил. XXV.
  3. * Обыкновенный крикъ Лондонскихъ трубочистовъ.