Участник:Dmitrismirnov/Дневники/1984

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

Батумский дневник

26 juin 1984, mardi, train-exess Moscou-Batoumi

Сегодня для на с Леночкой началось лето, а начался сегодняшний день так: я проснулся в маленькой комнате и, услышав, что Леночка уже не спит, крикнул: «Какая у тебя температура?» — «Ещё не мерила», — услышал я. Через десять минут у Леночки оказалось 36,2, а у меня 36,0.

По телефону Лена заказала такси на 13.30. В 13.30 такси ещё не было, и сначала Виктория Евгеньевна, а потом я засуетились и забегали по окрестностям в поисках заблудшего такси. В 13.45 мы не выдержали, взяли вещи и пошли на трамвай, но не прошли и сотни шагов, как позади себя увидели такси, остановившееся у нашего подъезда. Виктория Евгеньевна села в него и догнала нас.

Вот уже час, как мы находимся в комфортабельном двухэтажном купе X, вагона СВ № 10.

— Какое слово хочешь узнать, как оно будет по-французски? — спросил я Леночку, держа в руке маленький словарик.

— Капуста, cabbage.

— Chow. Как это прочесть? Наверное «шу».

— Совсем непохожий язык на английский, — сказала Леночка.

27 juin 1984, mercredi, après Taganrog

— Какое слово ты не знаешь по-французски? — спросил я Леночку, после того, как мы позавтракали курицей, черешней и малиной (ягоды были куплены в Иловайске), проехали Таганрог (где я купил журнал «Знание — сила») и уже увидели Азовское море.

— Курить.

— Fumer, — прочитал я и протянул словарик Леночке.

— Defence de fumer — курить воспрещается, гораздо длиннее, чем по-английски: No smoking!

28 juin 1984, juedi, Batoumi

Я проснулся в 6 часов утра. Леночка сидела у окна.

— Проезжаем Сухуми, сейчас будет наш Дом композиторов.

На нашем пляже стоял подъёмный кран; всё было разворочено. Мы снова легли и немного поспали.

В Батуми прибыли с часовым опозданием. Нас встретил низенького роста плотненький человечек.

— Я друг Важи. Он в командировке в Тбилиси. Просил меня вас встретить. Сейчас пойдём на мою машину.

Он отвёз нас на турбазу, но директора, с которым он должен был поговорить о нас, не было. Он повёл нас в шашлычную и угостил шашлыком (три порции + салат + сок стоили 20 рублей). Мне он не позволил расплачиваться. Зовут его Гурами (как аквариумных рыбок). Директора всё не было, и Гурами решил показать нам турецкую границу. Мы сели в машину и, проехав мимо дельфинария, где несколько лет назад поляки, по словам Гурами, что-то подсыпали в воду, и все дельфины погибли, мимо каких-то институтов, Дома художника, переговорного пункта, где мы хотели позвонить, но из-за длинной очереди отказались, мимо постов ГАИ и пограничных пунктов, куда пускают машины только с особым номером, через 20 минут были в живописном месте около реки Чорохи, на другом берегу которой была маленькая пограничная деревушка, а за ней на горе (в 3 км от нас) виднелись уже ветхие домики турецких крестьян. Наш берег был усеян новыми красивыми домами—специально для того, чтобы турки видели, как хорошо живётся нашим крестьянам, как сказал нам Гурами. Пока мы ехали обратно, он рассказал подробности про случаи угонов самолётов из Батуми. В двух случаях на борту были очевидцы, которых он знал лично.

Первый раз в 1968 году он сам должен был лететь на этом самолёте, но ему не хватило билета, зато летел какой-то его родственник. Гурами был на аэродроме и видел, как самолёт, ещё не набрав высоту, развернулся и полетел в сторону Турции. Это два литовца сказали стюардессе, что у них письмо для лётчика, ворвались в кабину, ранили одного пилота и заставили посадить самолёт в Турции. Когда самолёт приземлился, к нему подъехал мерседес, из самолёта вышел человек в костюме, сел и уехал — резидент, которого эти литовцы должны были перевезти (по словам Гурами). Затем пришла полиция и забрала литовцев, которые потребовали отвезти их в американское посольство (и сейчас они благополучно живут в Америке). Потом посадили всех пассажиров на автобусы и отвезли в хорошую гостиницу, показав им по дороге город, а затем накормили, напоили, показали кино и предложили, если кто хочет остаться, они ничего не имеют против. Но, поскольку никто не захотел («Мне предложи миллион — не поеду. Зачем? Здесь все мои друзья».), все благополучно на следующий день вернулись в Батуми.

Второй раз (это было года два назад) летел его сосед. Случай был более кровавый и неудачный для угонщиков — молодых людей, детей высокопоставленных особ, разыгравших свадьбу и под этим предлогом ворвавшихся в кабину, убивших несколько пилотов и пассажиров (в том числе соседа Гурами), но троих их них уложил один из пилотов. Самолёт посадили на нашем аэродроме. Но угонщики пообещали взорвать самолёт, если их не отвезут за границу. Тут вмешался Шеварнадзе, вызвал группу захвата из КГБ, и те, применив слезоточивые газы, обезоружили оставшихся бандитов.

Мы вернулись [на турбазу], но директора всё ещё не было. Нас временно поселили в маленький домик (№ 11), где, кроме двух кроватей, была узенькая щель между кроватями, в которую еле помещалась нога. В эту щель мы с трудом впихнули чемодан и сумку — при этом что-то достать из них стало невозможно. Мы побродили по пляжу, а вернувшись, застали директора Шота Ивановича у себя в кабинете. Мы сказали, как научил нас Гурами, что мы гости директора завода Гогавы. Директор был в курсе и обещал завтра перевести нас в корпус, где освобождается двухместный номер. После этого мы прогулялись по городу, позвонили домой (там Чумакова не даёт Леночкиной маме покоя, звонит каждый день, требуя «Осенние песни» для Сикорского). После ужина, состоявшего из отвратительной рыбной котлеты с вермишелью, мы не без удовольствия посмотрели американский фильм «Оливер Твист».


29 juin 1984, vendredi, Batoumi, Base touristique «Mescheti»

После завтрака искупались, потом прогулялись вдоль пляжа (окончившегося пляжем Батумского военного гарнизона) попили кофе по-восточному, потом купили для Леночки купальник (всего за 1 р. 50 к., размер 38, но он оказался в самый раз). Я зашёл в библиотеку, где взял книгу об Иване Грозном и «Кола Брюньон» (которого я до сих пор не читал). Мы снова вышли за территорию турбазы («турецкой базы», как я прозвал её) и позади себя много раз слышали, как кто-то окликает «Молодой человек, молодой человек». Наконец, нас догнал директор турбазы и представил нас директору завода Гогаве, который специально приехал, чтобы посмотреть как мы устроились. Он показался нам вполне симпатичным человеком. Директор сказал, что освободился 72 номер в IV корпусе и мы можем туда переехать, что мы тут же и сделали. За обедом разговорились с нашими соседками-грузинками, студентками Политехнического института в Тбилиси, проходящими здесь практику. Они сказали нам, что это вовсе немцы отравили дельфинов, и советовали нам посмотреть сегодня «очень хороший фильм про ЦРУ» под названием «Три для Кондора». Но вечером в кино мы не пошли, а, совершив небольшую прогулку, засели за Пруста. Тогда-то к нам в дверь и постучали — это был Важа, вернувшийся из тбилисской командировки. Он показался нам приятным, спокойным и очень мягким человеком. Важа объяснил нам, что его спокойствие проистекает из того, что он рачинец, то есть происходит из местности под названием Рача. Мы прошли до морского дракона—бетонно-кафельного архитектурного сооружения на берегу моря—и выпили там по коктейлю и по кофе.

30 juin 1984, sameedi, Batoumi, Base touristique «Mescheti»

Прошли пешком почти весь город. Сначала мимо дельфинария и пионерского парка с большим озером, н берегу которого мы встретили настоящего живого пеликана; мимо каких-то жутких трущоб—ветхих дощатых домиков, обитых ржавым кровельным железом, мимо переговорного пункта, где позвонили в Москву, и нам сказали, что Меерович обещал найти для Леночки скрипача, что звонила Сегеда-Чудова и просила ноты Клер Полин, что звонили из Комитета по организации «Московской осени» и интересовались последними моими сочинениями; мимо часовой мастерской, где оставили Леночкины часы; мимо железнодорожного вокзала, где мы нашли телефон-автомат и позвонили Сосо Барданашвили, но никто к телефону не подошёл; мимо рынка, где мы купили помидоры, черешни и сливы; мимо морского порта, где ко мне подскочил человек и стал спрашивать, не поляк ли я, и где другой человек бежал за нами, предлагая Леночке модные джинсовые босоножки на танкетке; мимо театра им. Чавчавадзе; мимо аллеи фонтанов, и затем по берегу до нашей турбазы, причём Леночка, поскольку у неё болели ножки, часть пути прошла босиком, стараясь идти по травяным газонам или по обычным протоптанным тропинкам, которых осталось так мало. Мы помыли фрукты и успели ещё выкупаться перед обедом. Лёжа на пляже, я спросил Леночку:

— А что такое танкетки?

— Я сама не знаю. Все говорят: танкетки, танкетки…

— А как будет заяц по-французски ты знаешь?

— Нет.

— Le lievre, почти как книга — le livre.

После обеда мы крепко заснули, а проснувшись, пошли искать почту и аптеку. По пути я снова позвонил Барданашвили и разговаривал с его матерью. Она сказала, что Сосо нет в Батуми, будет в понедельник вечером, приглашала заходить и без него. (Нам рассказывал Гурами, а затем Важа, что мать Сосо, Сара Моисеевна, работает у них на машиностроительном заводе в отделе кадров, а брат его литейщик). На почте Лена написала открытку для Раззявы; в аптеке я купил горчичники, хлористый кальций, таблетки от кашля и бромгексин. После ужина мы долго ждали Заиру (жену Важи), но она не пришла.

1 juillet 1984, dimanche, Batoumi, «Mescheti»

Зато она приходила на следующий день и не один раз. Поскольку Леночка расклеилась со своими женскими проблемами, весь день мы провели в номере за переводом Пруста. Вышли мы только через полчаса после ужина, немного прогулялись по набережной. Говорили мы, в основном, о проблеме женского творчества. Леночка затеяла этот разговор, спросив, как по моему мнению, есть ли такая проблема и можно ли, не зная кем написана музыка, мужчиной или женщиной, это определить? Я сказал, что трудно себе представить, чтоб романы Жорж Санд написал мужчина, с Агатой Кристи, может быть, то же самое, хотя… В стихах Ахматовой и, особенно, Цветаевой эта женскость очень сильно просвечивает; в живописи я не знаю ярких примеров, хотя Серебрякова — очень женская живопись; в музыке, я тоже думаю, что это женское начало как-то проявляется — женская мягкость или стервозность, эти крайние качества редко встречающиеся у мужчин, отсутствие глубокой логикой или так называемая «женская логика», основанная больше на интуиции, которая придаёт какую-то яркость, свежесть, но оставляет на поверхностном уровне их творения, кроме того, у женщин редко встретишь высокий профессионализм, большое трудолюбие, усидчивость, благодаря которым вещи доводятся до полной кондиции — «курицелапистость» частый признак женского творчества. Леночка отвечала мне, что Жорж Санд просто дура и поэтому мы сразу понимаем, что её романы написаны не мужчиной, с Агатой Кристи это не так — мужчина вполне мог написать так же, у Цветаевой и Ахматовой просто выпирает женская тематика, в живописи, действительно, непонятно почему так мало ярких хороших художниц, если исключить Серебрякову, а в музыке, кроме Сони и себя она тоже никого не видит. У Сони то, что придаёт её последним сочинениям глубину — это христианская тематика (Ф-п. и Скр. Концерты например), что почти полностью отсутствует у Денисова. И сравнивая Скрипичные концерты Сони, Денисова и Шнитке, она отдаёт предпочтение Сониному Концерту (я с этим согласился). А если «курицелапистость» женский признак, так что же говорить о Шуте? У Шутя, — сказал я, — клочковатость не вынужденная, а преднамеренная, и, кроме того, за его музыкой стоит (как он и сам говорит, хоть это и смешно) серьёзная сложившаяся личность, как и у Вустина, музыка которого написана на железном (мужском) нерве, и поэтому никогда не сможешь сказать, что их музыку могла написать женщина. У них совсем нет инфантилизма—тоже частое качество женщин, как у Кати Чемберджи, например. Так, за разговором, мы вернулись на турбазу и уселись на скамеечке, поглядывая на ворота, в которые всё время кто-то входил и выходил. Вдруг, я воскликнул: «Это Заира!» И действительно, она хотела пройти мимо, но затем нерешительно подошла к нам и спросила: «Это вы, Лена и Дима?». Оказывается, она уже приходила час назад, но нас не застала. Я пришла, чтобы забрать вас к себе, поужинаем. Мы поблагодарили и сказали, что уже ужинали. Но всё же пошли с ней. Нас угощали, мы выпили (вернее, я и Важа) три бутылки вина, но потом оказалось, что это слишком много, потому что, когда мы вернулись, я до половины второго раз 10 был в туалете, пока не оставил там всё содержимое своего желудка. Последнее, что я помню в этот день, как Лена кричит, что кто-то лезет к нам в окно, как вскакиваю и захлопываю его, потом получаю таблетку пипольфена и слышу зычные крики грузин за окном, которые постепенно затихают.

2 juillet 1984, lundi, Batoumi, B. T. «Mescheti»

— Сколько лет, сколько зим! — сквозь сон услышал я за окном бодрый женский голос.

— Здравствуйте! — ответил мужской голос с грузинским акцентом.

— Мне сто шесть пирожных.

— Пожалуйста, это будет два с половиной подноса.

Я открыл глаза — на часах было ровно девять Я встал, разбудил Лену, и мы помчались на завтрак. После завтрака меня снова потянуло в сон, а Леночка занялась Прустом. Потом я подсоединился к ней.

В столовой, когда мы пришли на юбед, мы обнаружили две афиши: в 3.30 итальянский фильм «Утраченные грёзы», а в 9 часов американский фильм «Тутси». «Тутси» мы видели год назад, но посмотрели бы ещё, а насчёт первого мы не помнили, и только наши соседки напомнили нам, что мы его когда0то видели. Когда мы поднялись в 3.30 в кинозал, фильм уже шёл, и нам сказали, что ни одного свободного места нет. Мы пошли гулять. По дороге заговорили о похожести супружеских пар. Леночка сказала, что она не сразу поняла, что мы похожи — её папа первый обратил на это внимание. Хотя она и сейчас видит, что у нас много непохожего и внешне, и в внутренне. Но вкусы у нас одинаковые, в основном, музыкальные вкусы, но тут же выяснилось, когда мы стали перебирать всех композиторов, что лена Онеггера ставит чуть выше Хиндемита, а я наоборот. Я предложил для определения музыкальных вкусов написать список из 30 композиторов в порядке положительного отношения к ним. То же самое можно было бы сделать с художниками, писателями и поэтами. Лена сказала: «Ты любитель статистики», — сказав тем самым, что она таковой не является, и что наши вкусы и в этом не сходятся. Мы снова вернулись к Прусту. У Лены идёт речь о том, как для барона де Шарлю расширилось понятие выражения «из тех», после того, как он прочёл письмо Леи, а у меня, как мосье Вердюрен издевается над Саньетом и почти в лицо называет его imbecile (слабоумным или дураком). Последнее напомнило нам моё с Лёнькой отношение к Б. и Х., что и составило предмет нашего разговора во время следующей прогулки. На фильм «Тутси» мы, наученные опытом, пришли. заранее и заняли места в кинозале. Фильм мы посмотрели с не меньшим удовольствием, чем год назад. После фильма Лена стала какая-то задумчивая, плохо отвечала на мои вопросы, а потом вдруг вспомнила слепого Седельнокова и его жену, какие они оба противные, и вдруг стала меня поглаживать и говорить нежности. Я спросил, отчего она такая неестественная? «Я неестественная?» — «Да, ты что-то очень задумчивая и неестественно себя держишь» — «Отчего ты такой проницательный?» — спросила она и затем превратила всё в шутку: «Если тебе всё время говорить, что ты неестественная, то никогда не сможешь ощутить себя естественной».

Перед сном мы углубились в наши библиотечные книги. Лена ужасалась зверствами Ивана Грозного и сказала, что его следовало бы четвертовать, а я через силу перелистывал «Кола Брюньона» и ничего не находил в нём интересного — занудное, балагурно-пустозвонное воспевание «мясистых радостей» — литература не в моём вкусе (зато во вкусе М. Горького, как я узнал из послесловия).

3 juillet 1984, mardi, Batoumi

Утром мы проделали почти тот же путь, что и два дня назад — прошли мимо дельфинария и озера, где встретили нашего милого пеликана; позвонили на переговорном пункте в Москву, потом пытались (но безуспешно) позвонить Тамазу в Тбилиси, но ограничились тем, что послали ему открытку; купили 6-ой номер журнала «Знание — сила» и «Неделю». На улице Чавчавадзе взяли из ремонта часы (работа стоила пятёрку); купили на базаре помидоры, сливы, абрикосы и черешню; обратно шли мимо цирка, около которого зашли в магазин грампластинок, где на маленьком «классическом» островке среди моря эстрады красовались физиономии Артёмова, Вайнберга и Наташи Гутман; заходили во все продуктовые магазины в поисках кетчупа, которые, наконец, обнаружили в одном из них в конце улицы Горького; несколько раз звонили Сосо, но либо телефон не работал, либо никто не подходил. Вернувшись у себе в номер и немного передохнув, мы отправились в дельфинарий. Мы увидели лужу мутно-зелёной воды, из которой изредка выныривали одна-две дельфиньи остроносые физиономии — дельфины ещё молодые, необученные и потому представления нет. Возвращаясь, мы увидели огромный многоугольник с замутнёнными стёклами, заполненный водой, в котором плавала гигантская морская черепаха больше лопуха в длину с панцирем, поросшим зелёным мхом; когда она подплыла совсем близко к стеклу, я увидел несчастные глаза и искривленный страдальческий рот. Затем мы зашли в здание, называемое аквариум, где видели всевозможных карпов, камбалу, бычков, каких-то рыбок со сплющенными носами, указывая на которых, Леночка сказала: «Смотри, две дуры!», угря, который почему-то пятился задом, скалярий, золотых рыбок и многое другое (я пожалел, что пустовал аквариум с морскими коньками. Лена быстро увела меня оттуда, сказав, что ей неинтересно, и она даже не хотела было подниматься, пока я настойчиво её не позвал, ещё к одному водоёму, где я увидел совершенно очаровательного тюленя, фотографирующегося на фоне посетителей, принимая у них из рук рыбу, специально заготовленную для этой цели.

После обеда Леночка заснула, и вслед за ней, почитав в «Знании — сила» статью о пространстве и времени, как это ни странно, заснул и я, но, проснувшись, полтора часа мы всё же уделили Прусту. У меня было место, где он говорит (если я правильно понял), что увлечение Дебюсси ещё опаснее, чем привычка к кокаину. Наступило время ужина, но придя в столовую и увидев очередную котлету, плавающую в луже каши, мы почувствовали непреодолимое желание сменить меню — пойти поискать в городе хинкальную. Я побежал в номер за деньгами и, возвращаясь, увидел, что Лена у входа на турбазу мирно беседует с Сосо Барданашвили. Мы прогулялись вдоль пляжа, а потом зашли в кафе гостиницы «Интурист» (построенной Щусевым). Сосо нам рассказывал о себе, о своих многочисленных амплуа: кроме того, что он композитор серьёзной и лёгкой музыки, автор песен и рок-оперы, он и художник, и поэт, и режиссёр кукольного театра, и дирижёр, и публицист, и фотограф, и… (кажется, я что-то ещё забыл); он рассказывал о том, что он бывал в Польше, как встречался с Кёхелем, пришедшим в восторг от его хоровой музыки на еврейские тексты; о том, как в Израиле была о нём статья с портретом, рассказывал о своей дружбе с Шнитке, с Артёмовым — оказывается Артёмов вместе со своей новой женой бывал в Батуми. Сосо предоставил им свою квартиру, а сам ночевал у друзей, но жене Артёмова не понравилось, что по улице (на которую выходят окна Сосо) ходят машины, что иногда звонит телефон, и Сосо снял им тихую уединённую квартиру, в которой они пожили 10 дней и съехали намного раньше срока. Жена Артёмова произвела на Сосо такое же впечатление, что и на нас. Мы съели по ромштексу, салату и выпили по бутылке пива и по чашечке кофе (всё это стоило 11 рублей, и Сосо, хотя я говорил ему: «Оставь свои грузинские штучки», ни в какую не позволил мне расплачиваться). Мы зашли к нему домой и сначала долго разглядывали его картины — он оказался по-настоящему талантливым художником. Потом он показал очень хорошую партитуру своего Скрипичного концерта, сыграл нам большие фрагменты из оперы «Блуждающие звёзды» по Шолому Алейхему и проиграл пластинку со своими хорами на еврейские стихи (в грузинском переводе) — всё это было интересно, живо, артистично. Закончился приём чаепитием в доме его родителей (расположенной напротив его собственной) с рюмкой коньяка, горячим куском хачапури (изготовлением которых славится Сара Моисеевна) и вареньем. К половине первого мы вернулись на турбазу.

4 juillet 1984, merctedi, Batoumi

За завтраком к нам подошла кошка, и давая ей кусок курицы, я спросил соседку, как будет кошка по-грузински.

— Ката, ответила она.

Таким образом, мы узнали очередное грузинское слово (3-4-е по счёту после мадлоба — спасибо, гамарджоба — здравствуйте, пури — хлеб).

Приняв душ, до 11 мы были на пляже, а потом взяли фотоаппарат и пошли на прогулку: пили кофе в «Морском драконе»--как я его окрестил, а потом посетили краеведческий музей, начавшийся с бычка весом 500 кг и закончившийся китом весом 5 тонн (вернее скелетом кита). После обеда Леночка спала, а я занимался Прустом. Проснувшись, она тоже ко мне подсоединилась.

Вечером пошли на прогулку и на теннисном корте увидели Сосо. Мы сфотографировались с ним, а затем расстались ненадолго — он пошёл окунуться в море, а мы выпили кофе и прокатились на большом колесе (обоим было при этом не по себе из-а высоты), с которого я сделал несколько снимков — панораму города и море. К девяти мы подошли к дому Сосо. Из окон его звучала эстрадная музыка — это оказалась его киномузыка, которой он потчевал нас довольно долго и утомительно. Зато с удовольствием мы послушали его Симфонию «Исход»--действительно серьёзное, глубокое и масштабное произведение, библейское по своей тематике. Потом он играл нам на рояле свой Двойной концерт (ф-п., в-ч. и медные) 3 и 4 части которого мне особенно понравились, не понравилась только 1-ая часть, в общем контексте играющая слишком легковесную роль.


5 juillet 1984, juedi, Batoumi

Утром поменяли в библиотеке книги (взяли повести Стругацких, «Искусство древнего мира» Льва Любимова и брошюру об Аджарии), а затем, искупавшись и позанимавшись немного Прустом, отправились на прогулку вдоль пляжа. Вдруг откуда-то донеслись живые звуки симфонического оркестра, что-то очень знакомое! Мы пошли на звуки и сразу узнали — разработку «Юпитера». В летнем театре сидел настоящий оркестр и очень старательно играл под старательным руководством старательного молодого, но седовато-полноватого дирижёра во фраке. Никакой афиши не было. Нам предложили войти в зал, в котором сидело человек тридцать. В задних рядах переговаривались довольно громко (особенно женщины), а в передних слушали хорошо, внимательно и неподвижно глядя на сцену с одухотворённым выражением на лицах. Кончилась I часть, в зале раздались нерешительные хлопки, но дирижёр сделал протестующий жест и перешёл сразу на третью часть, после которой он раскланялся. Затем вышел конферансье и по-грузински сказал длинную речь, из которой мы уловили только три последних слова: Бизе, «Кармен», увертюра. Увертюру дирижёр сыграл до середины (без коды) и раскланялся, а после следующего отрывка из «Кармен» последовала торжественная увертюра Мачавариани, во время которой мы вышли из зала. Я спросил у служителя, что это за оркестр — он оказался местным, а фамилия дирижёра Мегрелишвили. Лена предложила пообедать в хинкальной, которую мы нашли на улице Чавчавадзе. Обед с пивом и зеленью стоил нам полтора рубля. Мы снова поплавали в море, и Леночка завалилась спать, а на меня напало стихотворное настроение:

Навевает мне Батуми
Поэтические думи

(и т. д.) см. в конце тетради.

В брошюре об Аджарии (1978) я прочёл про батумские «поющие цветомузыкальные фонтаны», в репертуаре которых Чайковский, Мусоргский и т. д. Мы специально прогулялись туда вечером, но, видимо, за это время что-то изменилось, и в их репертуаре, в основном, была Аллочка Пугачёва.

6 juillet 1984, vendredi, Batoumi

День выдался пасмурный. Захватив зонтик, мы отправились на переговорный пункт. Подходя к Пионерскому озеру, мы наблюдали, как к берегу подплыл пеликан и, раскрыв крылья и тряся ими, вышел из воды, а потом, переваливаясь, пошёл по тротуару прямо рядом со мной. Я стал подражать его важной походке, что очень позабавило Лену. Наконец, он остановился и заинтересовался моим зонтиком. Он хватал зонтик поперёк и снизу, всё пытаясь переправить его к себе в рот. Проходившие мальчишки обращались с пеликаном весьма фамильярно—хлопали его по голове, трепали за шею, обхватывали руками клюв, но всё это пеликан словно не замечал и продолжал играть с моим зонтиком.

Когда Лена позвонила домой, к телефону подошёл папа. Он долго не мог её узнать, а потом сказал, что Меерович скрипача не нашёл, а ноты оставил у Никитина. Больше новостей не было, кроме того, что сегодня из Ленинграда приехала тётя Лена. Мы вернулись на турбазу тем же путём, снова поиграв с пеликаном. Несмотря на небольшой дождик, мы выкупались в море — были единственными купальщиками на всём пляже. Попив кофе, вернулись и занялись Прустом. После обеда, пока Лена спала, я дочитал повесть Стругацких «Малыш» — грубый, кондовый язык, который (особенно после Пруста) меня сильно раздражал, да и сама идея показалась недодуманной и малоубедительной (но как решать убедительно подобные проблемы я, конечно, не знаю). Лена проснулась и, немного попереводив, мы вышли на прогулку — дождь, хоть и мелкий, не переставал ни на минуту.

Перед сном начал читать «Пикник на обочине». Прочёл, что гора Хева (2810 м.) — вершина Шавшетского хребта, по которому проходит граница с Турцией (это в книге об Аджарии).

7 juillet 1984, samedi, Batoumi

Приснился мне наш дом во Фрунзе, будто я не могу пройти в калитку, потому что её заслонил большой американский автомобиль в стиле «ретро», блестящий, черного цвета с красными и зелёными звёздами, с тупым радиатором. Я еле протиснулся во двор и увидел там Спасского с огромным выпячивающимся вперёд животом, страдающим одышкой. Он говорил Лене, указывая на автомобиль: «Вот, надо всем приобретать такое, удобная вещь!»

Прогулялись мы до базара, накупили там фруктов (черешни, персики и абрикосы), а на обратном пути искупались, хоть над пляжем развевался красный флаг, означающий, что купаться нельзя. Всю остальную часть дня накрапывал дождь и мы занимались Прустом, а когда Лена заснула, я почитал Стругацких. Получил письмо от мамы и написал ей ответ; написал также Спасскому.

8 juillet 1984, dimanche, Batoumi

Опять шел дождь, а когда он утих, мы сходили на море, поплавали немного, вернулись в номер и стали играть в слова «государство» и «гардеробщица» — как ни странно, я выиграл оба раза, хотя с очень небольшим перевесом. Лена завелась и после обеда заставила сыграть ещё раз. Я предложил слово «недоразумение», и тут со счётом 18-14 выиграла она. Когда Лена легла спать, я стал составлять стихи из слов, образованных из «государства»:

Государство — груда городов,
Стадо гор, оврагов да отрогов...

Лена проснулась (вернее, она пыталась заснуть, но так и не заснув, перестала бороться со своей дневной бессонницей) и, узнав чем я занимаюсь, сказала, что это опасно. «Почему? Похоже на шизофрению?» — спросил я. — «Нет. Тема щекотливая».

Когда мы пошли гулять перед ужином, мне пришли в голову такие строчки:

Государства статус строг,
Провинился — и в острог.

«Вот видишь, — сказала Лена, — я же тебе говорила». Она выразила желание покататься на машинках, что мы с удовольствием и проделали. Вечером, когда мы, наконец, уткнулись в Пруста, пришёл Сосо со своим двоюродным братом Борей, занимающимся электроникой. Сосо был удивлён, что это мы пропали. Кроме того, он был расстроен — сегодня он похоронил свою шестимесячную родственницу, родившейся семимесячной и нежизнеспособной. Мы гуляли, пили кофе, много говорили о книгах — сейчас он читает Марка Аврелия, мечтает достать и перечитать «Иосифа и его братьев», недавно прочёл Улисса в грузинском переводе — и о музыке. Он расспрашивал, что мы пишем, и я, в частности, узнал, что имя Тэриэл распространено в Грузии; опять много говорили о Денисове, Шнитке и Губайдулиной, рассказывал он нам также о грузинских композиторах: Канчели, Бакурадзе (который добровольно вышел из Союза композиторов, потому что его затирают и не играют), о Ш. (которого правильнее было бы назвать Стукашвили) и ещё о многих, имён которых я не запомнил.

9 juillet 1984, lundi, Batoumi

Проснулся с больным горлом. Зашёл в медпункт, сестра дала не 2 таблетки стрептоцида, горсть соды для полоскания и посоветовала принимать тетрациклин. Мы пошли на переговорный пункт, и, хотя дождя не было, я захватил с собой зонтик, чтобы пофотографироваться с пеликаном или пеликашкой, как мы его зовём. Пеликашка стоял на своём любимом месте на берегу озера, уткнув нос в ограду дельфинария. Увидев мой зонтик, он оживился, и Леночка зафиксировала нас на фотоаппарат, а потом и я их. По телефону мы узнали две новости: пришёл договор на барочную сюиту и ещё Виктория Евгеньевна выслала нам 45 рублей. Лена попросила её связаться с Тамазом, так как здесь линия не работает, а ответа на нашу открытку мы всё еще не получили. Познакомились с Шалвой Мегрелишвили — дирижёром местного оркестра. Написал открытку Гершковичу. Были в аптеке, а на обратном пути видели лебедей и павлина.

Днём я дочитал «Пикник на обочине» — наверное, одну из лучших книг Стругацких. К четырём зашли к Сосо. Слушали у него Реквием, Вариации памяти Олдоса Хаксли и «Авраама и Исаака» Стравинского. Сосо показал нам два своих хорика на евангельские тексты, которые он написал вчера и позавчера. Угостил нас рыбами с хлебами и чаем с булочками. К половине девятого мы вернулись на базу и посмотрели американский фильм «Принц и нищий». Лена была не удовлетворена тем, что многое в фильме было изменено (по отношению к книге) и главному герою не 10 лет, а все 18. А я, к сожалению, не так хорошо помню книгу.

10 juillet 1984, mardi, Batoumi

Не успели мы вернуться в номер после небольшой прогулки, как хлынул дождь. Мы позанимались Прустом, а после обеда, пока Леночка спала, я закончил стихотворение «Государство». «Опять крамолой занимаешься!» — сказала Леночка, засыпая. Перед ужином мы снова вышли на прогулку, но опять полил дождь; мы совершенно промокшие вернулись домой и больше уж никуда не выходили. Что-то начинает становиться тоскливо.

11 juillet 1984, mercredi, Batoumi

После завтрака я поменял книги в библиотеке, взял «Лавку древностей», «В. Шекспир» Дубашинского и журнал «Наука и жизнь», и мы отправились на базар. По дороге зашли в сберкассу, сняли деньги с аккредитива (100 рублей), зашли в кинотеатр и посмотрели французский фильм «Дива» (дюдюктив с оперной певицей-негритянкой), чуть не поругались из-а того, что Лена не дала мне зайти в книжный магазин (причина на самом деле была в плохой погоде, неизменно вызывающей плохое настроение; Леночка даже вспомнила, как Теря с Атаровым, поженившись, поехали в Орджоникидзе, где две недели хлестал дождь, после чего они и развелись). На базаре мы накупили фруктов (на 7.50) ми под накрапывающим дождем вернулись к обеду. Я записал стихотворение, которое со вчерашнего дня крутилось в моей голове. Леночка сказала, что смешно, особенно ей понравилось про «Без солнца». Тут я почувствовал непреодолимое желание выпить хорошего вина и сбегал в магазин, но из красных там оказалось только «барокони» — вино диковатое, кислое, терпкое, лишённое благородного букета, но всё же лучше, чем какое-нибудь белое. Леночка улеглась спать, я уткнулся в Пруста, но тут постучали в дверь — это был Шалва Мегрелишвили. Мы усадили его на единственный стул и предложили вина, но он отказался — за рулем, а кроме того вечером должен выступать «за границей», как он выразился — то есть, в пограничной деревне. Он поразил нас, сказав, что ему 37 лет (выглядит он на все 45). Мы говорили о музыке, о концертах и дирижерах — было вполне интересно и приятно, и мы поняли, что здесь в этой жуткой дыре (в музыкальном смысле) каждый такой человек буквально на вес золота. Лена даже сказала мне потом, что воспринимает Сосо, как ещё одну достопримечательность города.

После ужина мы занялись игрой в слова. На этот раз было слово «горизонталь», и я позорно проиграл.


12 juillet 1984, juedi, Batoumi

Проснулся очень рано и прочёл страниц 40 из брошюре о Шекспире. После завтрака ждали пока кончится дождь, но не дождались и пол зонтиком пошли на переговорный пункт. Работал только один автомат, и очередь была большая, и, пока Леночка стояла в очереди, я съездил в книжный магазин (угол Ленина и Сталина), где видел двухтомный польско-русский и русско-польский словарь, который я не купил только из-за плохого качества бумаги, ещё там было собрание сочинений Шекспира на английском, что меня удивило, но не заинтересовало, поскольку у нас уже есть. Дождь шёл непереставая, хотя газета «Советская Аджария», которую я купил в ларьке, утверждала, что сегодня осадков не будет. Лена сказала, что в Москве новости такие: Тамаз сказал Виктории Евгеньевне, что он встречает нас утром 20-го и даже заказал билеты в Москву, что Юре (моему брату) сделали обширную операцию на гайморит, что из Братиславы пришла бандероль и почему-то на Леночкино имя.

До обеда занимались Прустом, а после обеда слегка вздремнули. На ужин пошли в хинкальную, где было полно грузин-работяг, гогот стоял невообразимый и мы с трудом нашли место где приткнуться. Каждый из здешних завсегдатаев съедал хинкалей раза в два больше, чем мы с Леной вместе взятые, и животы их свешивались чуть ли не до земли—непонятно, как они стоят на ней и не падают. Леночка вспомнила про Людовика XIV, который мог съесть за один раз целого барашка и, несмотря на свою толщину, дожил до глубокой старости. На обратном пути мы зашли к Сосо, но выяснили, что он уехал в Кутаиси на неизвестный срок. Мы зашли в универмаг и купили там ремешок для часов и трусики для Леночки, зубные щётки и мыло. На турбазе я принял душ и, пока мылся, придумал стишок «Вопрос и ответ» про какаду и араукарии (кажется, это тропическое растение, но твёрдо я не уверен). Весь вечер допоздна занимались Прустом. Дождь лил непереставая.

13 juillet 1984, vendredi, Batoumi

Это первый день, когда зонт нам не понадобился, хотя надежда на солнце не появилась. Всю первую половину дня мы использовали для прогулок. Сначала мы пошли вдоль пляжного парка и около колоннады, вдруг, услыхали прекрасную музыку. Подойдя к уличному репродуктору, мы поняли, что это какое-то незнакомое нам сочинение Малера для голоса с фортепиано (ну, в крайнем случае, Вольфа), пение внезапно прервалось на середине фразы и женский голос на грузинском сказал что-то, из чего мы разобрали только Густава Малера и Викторию Иванову. Потом мы зашли в книжный магазин, где купили две авторучки и декалькомани (переводные картинки) со старинными автомобилями. В аптеке купили аспирин, нафтизин и хлористый кальций. Вернувшись, переоделись и пошли купаться. По дороге нас поймала библиотекарша (очень глупая, грубая и невежественная женщина) и стала орать, чтобы ей срочно возвращали книжки. Убедить её в том, что мы уезжаем не сегодня, как это она вбила в свою дурацкую голову, а лишь через неделю, было невозможно. Мы с трудом отвязались от неё и тут обнаружили, что вся земля, весь пляж и даже море — всё засыпано пеплом, как от извержения вулкана. Оказалось, что это извержение выдала труба нашей котельной. Мы пошли далеко вдоль пляжа, пока не обнаружили относительно чистого места, и с удовольствием выкупались. Книжки я всё-таки сдал, так их и не прочитав. На предобеденной прогулке Леночка долго мне рассказывала (уже не в первый раз) историю взаимоотношений своей мамы с Мигдалом и об отношении папы к жёнам того же Мигдала: к первой, на которой он женился; ко второй, в которую он был влюблён, но которая повесилась в 1944 году, узнав о том, что Мигдал ей изменяет; и к третьей, с которой Олег Борисович любил танцевать. С Мигдала Леночка смодулировала к Ракову, а затем к Пирумову, безразличие и почти хамское отношение которого её слегка задевало в своё время. После обеда Лена спала, а я занимался Прустом — сначала речь шла про дело Дрейфуса, а потом про русский балет, про Стравинского и Рихарда Штрауса, посещавших салон мадам Вердюрен. Получил письмо от мамы с обратным адресом г. Новгород, гостиница Россия.

14 juillet 1984, samedi, Batoumi

Проснувшись, Леночка рассказала мне сон: будто непонятно, что такого хорошего мы сделали для Пейко, но он пригласил нас в гости и старался обхаживать за столом как можно мягче. Но разговор всё же зашёл о музыке, и когда Пейко стал ругать музыку Малера и сказал, что Глинка самый великий композитор, Лена возразила: «Всё-таки, Малера я люблю больше, чем Глинку». — «Нет, так нельзя!» — злобно воскликнул Пейко и выставил нас за дверь.

Первый день на небе были просветы, и солнце время от времени проглядывало в них. Мы прогулялись до базара, захватив с собой фотоаппарат, который я зарядил цветной негативной плёнкой. На базаре купили абрикосы, сливы, персики, помидоры, петрушку и соус ткемали. До обеда полежали на пляже и даже чуть-чуть загорели. В 2 часа получил билеты на 609 (дополнительный) поезд в Тбилиси. Перед ужином опять пошли на пляж, захватив с собой Пруста. Когда мы вернулись, в дверях была записка от Шалвы. Он писал, что зайдёт за нами в 8 часов и повезёт к себе. Зашёл от в половине восьмого и сначала мы поехали на «Зелёный мы» в ботанический сал, где мы прекрасно прогулялись часа полтора. Потом он привёз нас к себе. Познакомил с женой своей Сильвой (армянкой) и другом Автандилом (валторнистом из Тбилисской оперы). Весь вечер Шалва повторял свою коронную шутку, восклицая к месту и не к месту: «Очень лучше!» Приём заключался в бесконечной череде тостов, в питье вина и чачи при весьма скромной закуске и поглядывании в телевизор. Наконец, когда фильм «Королева Шантеклера» приблизился к концу, где-то в половине первого ночи, Шалва отвёз нас домой на турбазу.

15 juillet 1984, dimanche, Batoumi

Последний раз звонили в Москву, потому что сегодня в 5 часов родители Лены уезжают в Прибалтику. Виктория Евгеньевна сказала, что в бандероли из Братиславы оказались две моих пластинки, что моя мама вернулась и очень довольна отдыхом, что дядя Адя нас к себе не приглашает (когда мы будем в Ленинграде), но если нам будет негде ночевать и мы будем мокнуть под дождём, то, так и быть, он нас к себе пустит. Мы разлеглись на пляже. Солнца не было, галька была холодная из-за ночного дождя, а назойливый ветер нас так обдувал, что скоро согнал с пляжа. Мы окунулись — вода показалась нам холодной — и побежали в номер. После обеда меня, как и Леночку, потянуло в сон — вчерашняя пьянка завала знать о себе. Потом гуляли. Темами наших разговоров были (Леночка задаёт эти темы, она же, в основном и говорит, я же лишь поддерживаю разговор, иногда легко, а иногда, когда тема меня не очень интересует, через силу) внешний вид и возраст, а также влияние жён на мужей. Обе темы возникли из-за нашего знакомства с семейством Шалвы. Оба они (Шалва и Сильвия) выглядят уже старичками, хотя лишь на 2-3 года старше нас. А жена Шалвы показалась нам темноватой и забитой женщиной—тень этой забитости сразу же легла на Шалву, и он стал выглядеть менее интересным и симпатичным, более примитивным и ограниченным. Лена решила, что брак их должен быть непрочным. Стали перебирать наших знакомых и не вспомнили ни одного холостяка — все либо женаты, либо были женаты (как Сосо или Рябов, например), конечно, за исключением случаев патологических. Вечером мы зашли к Сосо, но его мама сказала, что он на теннисном корте. Мы пошли туда, но там его не оказалось, и на пути к турбазе мы встретили его. Сосо повёл нас к себе и попотчевал сначала Скрипичным, а потом Гитарным концертом — он играл их на рояле, подпевая для большей выразительности. Скрипичный концерт нам понравился (хотя по форме он показался расплывчатым), а в Гитарном хороша была 2-ая часть. Потом Сосо задал нам «нескромный» вопрос, который его очень волнует, не кажется ли нам, что он сильно отстал в своём композиторском развитии и лежит ли на нём печать провинциализма. Мы заверили его, что нет, и это, как ни удивительно для условий, в которых он находится, была правда. Сосо подарил нам томик стихов. Который он купил в Кутаиси: «Жемчужины испанской лирики» и сказал, что если будем писать на эти стихи музыку, чтобы посвятили ему. На обратном пути Сосо рассказал нам забавный случай про Зеленку, как Щедрин после представления своего балета предложил Зеленке познакомить его с генералом КГБ — своим старым приятелем. Они познакомились, Зеленка даже что-то «ляпнул». А потом этот генерал вдруг оказался Генеральным секретарём КПСС. Зеленка в шутку послал через Щедрина привет генералу. На что в ответ в письме Щедрина получил привет от генерала.

16 juillet 1984, lundi, Batoumi

Утром после завтрака я подошел к директору и спросил, не продлит ли он, как обещал, срок нашего здесь пребывания на 2 дня. Но Шота Иваныч что-то заартачился, сослался на массовый заезд, на каких-то ревизоров и сказал, что, может быть, переведёт нас в домик, такой, в котором мы жили в первый день. Я попробовал связаться с Важей, но телефон на отвечал. Искупавшись, позагорав и переведя по предложению из Пруста, мы пошли на почту, получили перевод (75 рублей) и дали телеграмму Тамазу. Потом дошли до Сосо, но Сара Моисеевна сказала, что он полчаса как ушёл на пляж. Сосо мы встретили на бульваре около фотографа Гизо — его фотографии, которые он выставлял на стенде в качестве рекламы в первый же день привлекли наше внимание, это были работы настоящего художника. Сосо нас познакомил. Гизо запечатлел несколько раз нас втроём и подарил свои фотографии бульдога в очках и кепке и двух котят. Я сказал, что хотел бы его сфотографировать сам на фоне его работ. После обеда, искупавшись, мы оставили записку на двери для Заиры (уборщица сказала нам, что утром приходила к нам женщина-грузинка и придёт ещё в 2 или в 8, но в 2 она не пришла) и пошли к Сосо. По дороге я сфотографировал фотографа, а он дал нам в подарок две сушёные воблы. Пиво в магазинах мы не нашли — в понедельник, как нам объяснили, его не бывает. Зато у Сосо оказалась бутылка чешского пива, и мы, поболтав, пофотографировав друг друга, послушав Трио Сосо, «Пиросмани» Насидзе и балет Квернадзе, сообразили её на троих. Потом снова сходили на море. Сосо пошёл играть в теннис (в моих кроссовках — свои он забыл), а мы к Важе и Заире. Важа был какой-то скучный, жаловался на плохое самочувствие, но выпил 3 больших стопки чачи (я ограничился одной). Он обещал что-нибудь устроить в отношении нашего продления, а если не получится, предлагал переехать к ним.

17 juillet 1984, mardi, Batoumi

Утром после завтрака мы увидели Заиру и Гурами. Гурами от имени директора завода договорился с директором турбазы, чтобы нас продлили. Шота Иванович сказал, чтоб мы пришли к нему где-нибудь перед обедом. Мы пошли на пляж. Позанимались немного Прустом, искупались, хотя вода была неприятная — с мазутом или нефтью. Прогулявшись, мы встретили Гизо. Он сказал, что негативы получились отличные и он напечатает их к завтрашнему дню. Снова зашли к директору, и он выписал нам путёвки. Часов в 6 решили зайти к Сосо, но встретили его на углу улиц Сталина и Маркса со своим братом Мишей и двумя девицами. Мне предложили определить их профессии, и я сказала, что одна медик, а другая часовщица. Одна действительно была медиком, а другая занимается автоматикой. Их звали Ольга и Татьяна, и Сосо по этому поводу пропел мотивчик из «Евгения Онегина». Компания направилась в дельфинарий, и мы немного проводили их. Сосо кадрился вовсю, рассказывая девочкам малоприличные анекдоты. Они смеялись. Мы увидели пеликана, и я сказал, что у меня в Батуми два друга — первый Сосо, а второй Пеликан. Все снова рассмеялись, а Сосо сказал: «Ну, это я тебе запомню!» Распрощавшись, мы пошли в хинкальную, и там к нам пристал с разговорами подвыпивший грузин, сказав, что мы делаем что-то очень странное — грузин никогда не поливает хинкали соусом ткемали. Он сказал, что лучшие хинкали делают в Кутаиси, и что это не город, а мечта. Возвращаясь, мы снова встретили Гизо, и он сказал, что надеется нас видеть сегодня на творческом вечере Барданашвили (встреча с ленинградскими студентами-медиками). Лене очень не хотелось идти, потому что там Сосо должен был показывать свою эстрадную музыку, но я, в конце концов, её уговорил. Мы пришли с небольшим опозданием. Сосо очень обрадовался, увидев нас. Музыка звучала весьма плохо из-за испорченных динамиков — то хрипела, то пропадала совсем. Но говорил он хорошо, рассуждал о музыке, о профессии композитора, о взаимоотношении с публикой, отвечал на вопросы, приводил массу примеров, в нескольких чертах набросав всю историю музыки от Баха и Телемана до Веберна и Стравинского. Сказал, что прекрасны были те времена, когда король мог музицировать и играть с композитором в четыре руки, а теперь в Совете министров никто не захочет играть твою музыку, особенно в четыре руки. После всего этого был банкет, куда нас тоже пригласили. Мы сидели напротив плаката, на котором большими прописными буквами было написано стихотворение, начинавшееся так:

Грузинским языком владеешь ты, малыш,
А с русским как дела, неважно, говоришь?

Сосо много говорил о музыке, а потом перемодулировал к способам ухаживания за женщинами. Потом он провозгласил тост за женщин, и все разошлись. Гизо отправился домой печатать наши фотографии, а Сосо со своим другом-трубачом по имени Гурами проводил нас до турбазы. На прощанье Сосо отдал букет из семи роз, который ему преподнесли ленинградцы, Лене.

18 juillet 1984, mеrcredi, Batoumi

С утра море было грязноватое и купание доставляло сомнительное удовольствие. Зато солнце пекло основательно, и мы даже немножко подгорели. К часу подошли к ресторану Салхино, около которого обычно работает Гизо, но его еще не было, и только часа в четыре, когда мы пошли к Сосо, по дороге заглянули к Гизо, и он вручил нам фотографии — весьма симпатичные. По пути к Сосо зашли в магазин и копили солёную рыбку и пиво. Сосо позвал своего брата Мишу, и мы вчетвером пили пиво и слушали эстрадную музыку Сосо (из кинофильмов). Один номер был очень смешной, где грузин, доказывая, что Моцарт был из Кахетии, распевает по-грузински симфонию Моцарта, то аранжированную в национальном роде, то проступая в чисто моцартовском изложении.

Сосо предложил нам написать что-нибудь на обратной стороне фотографии, которую сделал Гизо. Я написал ему целое стихотворение «Батумскому другу», которое вертелось у меня в голове со вчерашнего дня. Он был весьма тронут и расцеловал меня. Потом он подарил нам пластинку и ноты своего Трио памяти Бизе.

Часов в 8 мы пошли втроём с Сосо купаться (по дороге завернув на почтамт за бандеролью, которую ему прислал друг-философ из Минска — в бандероли была бритва Gillette, купленная на чеки в «Берёзке»). Я сказал Сосо как нам здесь понравилось, и что в будущем мы бы не прочь приехать сюда ещё, на что он повторил, чтобы мы заранее написали ему, и он устроит нам гостиницу «Интурист-минтурист» (у Сосо есть такая привычка повторять какое-нибудь слово с добавленной первой буквой «м»). Он пошёл на переговорный пункт и мы решили проводить его. Он остановился около дома на углу Нинашвили и Энгельса и сказал, что здесь живут талантливые художники. Тут они выглянули в окошко. Молодая женщина с аристократическими чертами лица (Нино) и её муж с рыжеватыми усиками. Они пригласили нас и угощали коньяком и кофе. Эта Нино работает художником в кукольном театре. Её работы были изящного декоративного стиля. Три портрета, один тушью, который мне особенно понравился, и два маслом (одного и того же человека) были выполнены её мужем. Кроме них, в комнате (огромной комнате 64 м с высочайшими потолками) сидела ещё симпатичная старушка (мама Нино, географ по профессии, как и её бывший муж) и вязала. Под конец они показали нам массу выразительных работ, вылепленных из глины их сынишкой, который появился из соседней комнаты. В 12-ом часу мы распрощались с Сосо около переговорного пункта, потом мы ещё долго бродили по территории турбазы и сожалели, что приходится уезжать из Батуми.



2 декабря 1984 года из Рузы я написал Гершковичу письмо, в котором охарактеризовал своё впечатление от только что просмотренной партитуры «Мейстерзингеров». 27 декабря пришёл ответ. В письме упоминался Виктор Суслин и его мнение о Моцарте, а также отрывок из статьи Поля Валери о Марселе Прусте, который я перевёл с французского по просьбе Гершковича.


6. 20 декабря 1984, Москва — Руза

Дорогой Дима,

Приятность получения от Вас письма из Рузы Вы угорчили (не «о», а «у») тем, что писали в нем о Вагнере. Этого Вашего мнения придерживался и мой по-настоящему мною любимый учитель Альбан Берг, но тем не менее разделять его я никак не хочу и не могу. В Вагнере нет длиннот: в нас есть краткости. Я говорю Вам это не как блюститель порядка и приличия, а как любитель музыки. Доверяйте себе — с одной стороны — меньше, и доверяйте себе — с другой стороны — больше. Не считайте меня сумасшедшим педантом. Брякнул мне раз Виктор что-то до совершенства глупое о Моцарте, и с тех пор я никак не могу прийти в себя. Такое Виктора слово требует от меня невозможное: чтобы я написал фундаментальный трактат о Моцарте!.. Конечно, можно и иначе: не обращать внимания. Но дело в том, что я отношусь к Виктору очень хорошо!

Да, я музыкально аллергичен и уж вовсе не смешон, когда мне хочется, чтобы моя аллергичность принесла пользу. Залез, дорогой Дима, и не могу отшучиваться. Да и не надо. Да здравствует музыка, Да здравствуйте Вы, да здравствуй я, одним словом, как в песенке Островского:

Пусть всегда будет солнце

(и так далее).

Вашего перевода я ещё не прочёл; жду возможности сравнить его с подлинником.

Привет Лене, привет от Лены. Ждём Вас,

20/XII. 84 г. Герш[кович]



Примечания