Пойму ли, Боже, час Твой странный (Рильке/Петров)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску
  • * *

Пойму ли, Боже, час Твой странный?

Чтоб он свернулся в круг пространный,

Ты голос подле поместил.

Ничто Тебе предстало раной —

ее Ты миром умастил.


И в нас она исцелена.


Ведь выпили века былого

озноб и бреды из больного,

и, зыблясь, чувствуем мы снова,

как ровно дышит целина.


Ничто нам служит ложем лож.

Лежим мы, дыры закрывая,

а Ты, куда и Сам не зная,

под сенью собственной растешь.


  • * *

Кто движет руки многотрудней,

минуя нищий град времен,

державу скудную полудней,

туда, где глуше и безлюдней

лежит пустыня без имен,

Тебя, благословенье будней,

Тебя — благовествует он.


Все сущее — одни молитвы,

рукам лишь то творить дано,

что молит их уже давно

сойти для жатвы иль ловитвы,

и благочестие из битвы

самих орудий рождено.


А время, облики меняя,

идет, шумя как города,

о нем мы слышим иногда,

но вечным заняты мы, зная,

что Бог обстал нас, как простая

рубаха или борода.

Как жилки в камне нас сжимая,

порода Божия тверда.


  • * *

Нам имя — свечкой восковой

о благостном огне.

И тут поник я головой,

суду представ еще живой,

и вижу темный облик Твой:

повис Ты гирей пудовой

на мире и на мне.


Из времени меня Ты спас,

мой добрый, легкий Враг.

Победа нежная в тот час

из кроткой распри родилась,

и длится Божий мрак.


Теперь я Твой навек, и Ты

меня, как сгусток темноты,

прижал к себе рукой

и слышишь, как мои персты,

проходят, тихи и просты,

как пущею — Твоей седой

предвечной бородой.


  • * *

Свет — первое из слов Твоих.

И время бысть. Молчал Ты веки.

Второе было: человеки

(мы в нем еще темны, как реки),

и лик Твой вновь от дум затих.


И не хочу я слов иных.


Молюсь в ночи. Стань Тем, Который

нем, как движения поток;

Кого сновидец-ум повлек

вписать навек во лбы и горы

молчанья каменный итог.


Укрой от гневного невежи,

кто тайне Божьей супостат.

Настала ночь у райских врат.

Так стань же сторожем на веже,

о Ком расскажут: бил в набат.


  • * *

Придешь, и двери неторопко

откроются твоим стопам.

Ты тише тех, кто ходит робко

по притаившимся домам.


И можно так с Тобой сродниться,

что и не видно книги той,

где украшается страница

Твоею сенью голубой.

Тебя ведь каждая вещица

вещает мне на голос свой.


Но часто в час моих стремлений

всеобраз Твой дробится так,

что Ты — как светлый бег олений,

а я — тот бор, где бродит мрак.


Ты колесо, где я, колени

склоня, стою, и, как со ската,

за спицей спица в ход пошла —

все ближе мне и тяжела.

А от возврата до возврата

растут моей души дела.


  • * *

Пловцам и звонницам назло Ты

бездонной высотой возрос.

Ты кротко нам поведал, кто Ты.

Но Ты растаял от немоты,

когда поставил трус вопрос.


Как сына, мог бы укачать я

Тебя, противоречий бор,

но исполняются проклятья,

народам грозный приговор.


Ты в первой книге и в иконе

впервые был и ныне Сый [2],

жил у любви и мук на лоне,

железной правдой стал в Законе,

и, всем умам представ на троне,

Ты был творенья день седьмый.


Погиб Ты в толпах, у которых

все жертвы были — стылый прах,

пока из алтаря Твои шорох

не слышен стал на темных хорах

и образом Тебя в соборах

не препоясал новый страх.


  • * *

Тебя, Неведомого, брало

робеющее время в круг.

Твое чело мне возблистало,

зане в единый час достало

натуги дерзновенных рук.


Черт ласковым касаясь глазом,

я на препоны ринул разум,

и, сам не знаю отчего,

как будто терний торжество, —

вились изгибы и валы,

доколе не возликовала,

невесть куда врываясь разом,

икона смысла Твоего.


Творенья мне не обозреть.

Но чувствую: оно созрело.

А отвернусь, так то же дело —

хочу творить извечно впредь.


  • * *

Вот мой поденный труд. Над ним

тень от меня, как на притине [3].

Молитвой, кистью ли долим,

подобен листьям я и глине

и сам — как праздник и в долине

ликующий Ерусалим.


Я, Боже, — гордый город Твой.

Ты стоязык в моем глаголе,

во мне молчит Давида воля.

Сквозь сумрак гуслей я в юдоли

дышал вечернею звездой.


К восходу всяк мой путь направлен

И если я людьми оставлен,

тем больше я — собой одним

Любым шагам в себе внимаю,

и нет им ни конца ни краю,

всем одиночествам моим.


  • * *

Иль сроду вы к себе не ждали

врага с надеждой, города?

О, если бы вас осаждали

десятилетьями года!

Чтоб вы и в голоде и в горе

претерпевали вражий гнет!

А враг — как роща на угоре

и терпеливо ждет, что вскоре

конец терпению придет.


Глядите с крыши, встав у края,

на стан, где рать его легла.

И, неустанно возрастая,

не шлет он к вам ни краснобая,

ни беспощадного посла.


И, стены молча прошибая

тараном он вершит дела.


  • * *

Самозабвенный полет мой стих,

и снова мне дом открыт.

Я был псалом, а Бог — как стих

в ушах еще звучит.


Я снова стану тих и прост,

а голос — нем и гол.

И стал как молчаливый пост

молитвенный глагол.

Других я, точно ветер, тряс,

окликнув их врасплох.

И ангельский познал я час,

где свет исчез, в Ничто умчась,

а в глуби — темный Бог.


И ангелы — последний вздох

в Господней вышине,

что из ветвей их создал Бог —

им предстает во сне.

И в черномощь Его они

не верят так, как в свет, —

и Сатана к ним в оны дни

сбежал и стал сосед.

В державе света он царит,

и черное чело

поверх небытия парит.

Он молит мрака, а горит,

как уголья, светло.


Он — воссиявший бог времен,

с них разогнавший мрак,

кричит, скорбями уязвлен,

смеясь от мук в кулак,

и верит Время в то, что он

один — владыка благ.


Оно — кленового листа

дряхлеющая плоть,

презренной ризы красота,

что сбросил с плеч Господь,

когда скрываться привелось

от всех веков Ему,

доколе в сущее не врос

Сам, до корней Своих волос,

как в глубину и тьму.


  • * *

Ты лишь деянию открыт,

руками освящен.

А каждый помысел гостит

в миру, и скорбен он.


Додуман помысел любой,

как вымысел, неся с собой

предчувствие конца.

Но как любовь и как разбой

Ты пал на беглеца.


Веди откуда хочешь речь!

Где Ты — к чему мне знать!

Последний из Твоих предтеч,

я буду вслепь Тебя стеречь,

не течь к Тебе, а ждать.


Но, всем собой себя тая,

Тебя встречаю так,

что я не вем [4], кто Ты, кто я,

и мы друг другу — мрак.


  • * *

Как схимой с постригом, бывало, встарь

царей венчали лишь перед кончиной,

так жизнь моя оделась благочинно.

Уста лишились власти, и повинны

мне царства, собранные воедино,

и котомой они гнетут мне спину,

и в помыслах еще я государь.


Молитва все еще им — созиданье,

такое, чтобы ужас и рыданье

великой стали красотой,

дабы не выдать, как страданье

молитве предано святой,

как всходит над молитвой той

цветное куполов сиянье —

зеленый, синий, золотой.


И не утехи ль гуслей сонных

и храмы и монастыри?

По ним персты полуспасенных

проходят в песнях вознесенных,

а внемлют девы и цари.


  • * *

И Бог велит писать мне кровью:


 Царям свирепость суждена.
    Она есть ангел пред любовью.
    Вхожу лишь по сему условью,
    как по мосту, во времена.


И Бог велит писать иконы:


Мне время горше всех скорбен,

    и кинул я к нему на лоно
    жену на страже, язвы, стоны,
    в разгульном страхе вавилоны,
    и смерти грозные законы,
    и полоумье, и царей.


И Бог велит мне — Будь Мне зодчий!


Я царь времен. Тебе же Я
    лишь Сомыслитель твой, охочий
    до иноческого житья.
    На плечи лег тебе, как очи,

глядящие от ночи к ночи,

от Бытия до Бытия.


  • * *

Ныряли древле богословы

в глухую ночь Твоих имен,

и девы покидали сон,

и кротких отроков покровы

Ты серебрил, булатный звон.


В Тебе, как в храмине певучей,

брели, на песнь обречены,

владыки вечные созвучий

и милосердной тишины.


Ты — тот вечерний час укромный,

что стихотворцев согласит,

в уста пробьешься речью темной,

и каждый в песне неуемной

Тебя величьем одарит.


Ты к высям крылья гуслей двинул,

воспрянул Ты, тишайший Бог.

Твой древний ветер жарко ринул

и всем вещам и нуждам кинул

величия Господня вздох.


  • * *

Ты был рассеян и разлит

пиитами. Но, Боже, буди!

Я соберу Тебя в сосуде,

и он Тебя возвеселит.


Мне ветры спутниками стали.

Ты Сам их на меня нагнал,

и вот что там я увидал:

слепцу Тебя, как чашу, дали,

а чернь Тебя укрыла в дали,

а нищий люд Тебя вздымал,

и суть Твою, как Ночь в Начале,

порой ребенок постигал.


Ты видишь: я Тебя искал,

я, кто рукой себя скрывает

и, как пастух, бредет сквозь тьму

(так помоги же Ты ему!).

Толпа с пути его сбивает,

а он свершить Тебя мечтает,

дабы свершиться самому.


  • * *

Солнце тронуло собор крылом.

Растет иконостас из плоти,

и на святых висят милоти [5],

а царские врата в полете

раскрылись золотым орлом.


Из позолоченных хором

восходят в самый купол хором

каменья надо всем собором,

и самоцветный сей псалом

молчит, припав к святым уборам,

одетый тихим серебром.


А дальше — ввысь, лицом бледна,

вознесена, скорбя,

как голубая ночь. Жена —

привратница и тишина, —

светла, как росный луг, Она

цветет вокруг Тебя.


А в купол Сын Твой низошел,

как храма вышина.

И Ты взойдешь ли на престол,

чья тень мне так страшна?


  • * *

Я богомольцем в этот храм

взошел смиренно, но

Ты как студеный камень там,

и тьмы Твоей полно.

Семь свеч поставил к образам,

и в каждом явлен Ты глазам,

родимое пятно.


Там между нищих я стоял,

юродивых, слепых.

Что ветер Ты — я то узнал

из колыханий их.

Мужик столетний бородат

и темен был лицом.

Он праотцам библейским брат,

за ним такой же темный ряд,

в их тьме Тебя обрел мой взгляд:

Ты молча был открыт и рад

явиться в нем и в них.


Пустил Ты время в бег,

и потерял Ты в нем покой.

Мужик, нашед, кто Ты такой,

кидает ввысь Тебя рукой,

швыряет вниз, к земле сырой,

и машет так весь век.


  • * *

Как в избушке сторож у окошка,

вертоград блюдя, не спит ночей,

так и я, Господь, Твоя сторожка,

ночь я, Господи, в ночи Твоей.


Виноградник, нива, день на страже,

старых яблонь полные сады

и смоковница, на камне даже

приносящая плоды.


Духовитые суки высоки.

И не спросишь, сторожу ли я.

Глубь Твоя взбегает в них, как соки,

на меня и капли не лия.


  • * *

Любому Бог и с любым говорит,

доколе его не сотворит.

И тот, кто не начат, не слышит их

в ночи Господней — Слов тучевых:


Чувствами посланный, ступай

к тоске своей на самый край

и ризу Мне дай!


За спиной у вещей как пожар запылай

и тени вещей на Меня нагоняй,

чтобы Меня совсем затемнило.


Все да будет в пути: и лики и рыла,

только нужно идти — всех чувств отрадой.

Наша связь да не рвется.

Близок тот край,

что жизнью зовется.


Он познается

правдой.


— Руку мне дай!


  • * *

Я был у сказителей, иноков и изографов, под икты

тихих житии возглаголивших славу Твою.

Но мне в видениях ветра, лесов и озер не возник Ты

у христианства на самом краю

землею пресветлой.


Я разглашу Тебя и разгляжу, распишу Тебя лепо —

и не золотом, нет, а обычным чернилом дубильным,

ко страницам Тебя не пришью самоцветьем обильным,

и образ зыбчайший из чувств моих будет бессильным,

зане Ты простым бытием превзойдешь его слепо.


Я вещи в Тебе только попросту поименую,

про древнейших царей расскажу, про их славу земную,

на листах моей книги пусть битвы вершат и деянья,

ибо Ты им земля. Времена Тебе — солнцестоянья.

Вспоминаешь Ты близкое лишь как далекие дали,

и хоть бы сеяли лучше и глубже пахали —

жатва Тебя еле тронет, и Ты услышишь едва ли,

как сеятели и жнецы по Тебе прошагали.


  • * *

Стены смиренно Ты держишь темнеющим лоном.

Авось дашь пожить еще час городам-вавилонам,

и два уделишь для церквей и пустынных киновий [6],

и пять — на спасенных и на усердье их внове,

и семь — поглядеть за трудом землепашца поденным,


прежде чем станешь опять и водою, и дикою пущей

в час, когда страху предела несть,

и Ты Свой образ бегущий

из вещей захочешь унесть.


Дай малый срок, и я буду вещи любить на пределе,

чтобы легли у Твоих границ.

Удели мне лишь семь, семь дней недели,

никем не исписанных доселе

семь одиночества страниц.


Кому Ты книгу дашь, к семи листам

тот будет целый век клониться снова,

и с ним в руках писать Ты будешь Сам

за богослова.


  • * *

Проснулся я в своих ночах,

доверчив как дитя,

дабы, забыв про тьму и страх,

опять узрити Тя.

Твоих исчислить перемен

мой разум не могущ.

Но веле [7] — в трепете времен —

Ты сущ, и сущ, и сущ!


Ты Муж, Младенец и Юнец

и больше во сто крат.

Я знаю: в том кольцу конец,

что вечен в нем возврат.


Спасибо, Сила из пучин,

Твои круги мне — как притин,

все тише и бездонней.

Мне ныне будень стал простым,

склоняясь ликом пресвятым

во тьму моих ладоней.


  • * *

Что не было меня доныне —

Ты знаешь? «Нет», — ответил Ты.

И чую — из моей твердыни

вовек не станет пустоты.


Я больше сна во сне. Не мину!

Лишь то, что рвется ко притину, —

оно как свет, оно как звук,

в Твоих перстах, как на чужбине,

свободы ищет и поныне —

и валится из Божьих рук.


Теперь Тебе еще темней:

в пустом просвете вырастая,

возникла летопись земная

из вечно слепнущих камней.

А где еще каменотес?

Одна громада ждет другую,

и все каменья врассыпную —

ни одного Ты не тесал.


  • * *

Свет громыхает на Твоей вершине,

и пред Тобой вещей тщеславных племя.

Оно лишь к вечеру Тебя найдет.

Пространства нежность, полусумрак синий

кладет ладони тысячам на темя,

само стихает и смиренно ждет.

Лишь нежностью и держат Божьи персты


вселенную, которой тяжело.

Выхватываешь землю из небес Ты.

Ей у Тебя за пазухой тепло.


Умеешь, Боже, Ты неслышно быть.

Кто именами стал Тебя дарить,

с Тобой соседствовать не сможет он.


Как с гор, из рук Твоих приподнимая

свой темный лик. Господня мощь немая

нисходит нашим чувствам дать закон.


  • * *

Ты древле явлен в милостях всегда,

радушный в каждом Божьем мановенье.

И кто руки сомкнет в кольцо

так, что тогда

они крохотный мрак берут,

тот сразу Твое ощутит дуновенье

и, как на ветру, закрывает лицо

от стыда.


То ляжет он на камень, то привскочит,

как делают другие, но смущен,

Тебя он снова убаюкать хочет,

боясь, что предал он чужим свой сон.


Кто чувствует Тебя, в том нет гордыни

И в страхе за Тебя, тоскуя, он

бежит чужих, чтоб Ты незрим был ныне.


То чудо, сущее в пустыне,

исхода древнего закон.


  • * *

Вот страна ко всему готова

в час, как день переходит грань.

Что тоскуешь, душа? Молви слово,

стань степью и далью стань.


Нарастай, нарастай курганами,

еле узнанной стариной,

когда месячно над полянами,

над давно забытой страной.

Явись, тишина, в обличий

вещей (выводи их из детства,

и пойдут они за тобой).

Стань степью простой и просторной!

Авось в полуночном величии

войдет Он, старый и черный,

в мой чуткий дом по соседству

исполинскою слепотой.


Раздумье Его все пуще я

вижу в уме моем.

Внутри для Него все сущее —

и небо, и степь, и дом.


Лишь псалмы забыты, как вечер,

потерялись вдали

и, как век за веком, как ветер,

из ушей человечьих ушли,

из ушей на шумливом вече.