Об Эдисоне Денисове (Биргер)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

Об Эдисоне Денисове
автор Борис Георгиевич Биргер
Фрагмент из воспоминаний Бориса Биргера, опубликованных в 1999 году в Москве[1]. Данная публикация согласована с Натальей Биргер, вдовой художника.





Об Эдисоне Денисове

28 ноября 1996 года. Парижское кладбище Saint Mandê. Серый мрачный день. Холодно. Вокруг свежевырытой могилы человек тридцать-сорок. На отпевании в церкви было гораздо больше. Священник произносит последние слова прощания великому русскому композитору Эдисону Денисову. Слов не слышу. Резкий ветер с мелким снегом относит слова. Да и мысли мои далеко. Не могу осознать, что хоронят Денисова. Ведь всего три недели назад он с Катей и девочками был у меня в мастерской в Роландсеке, смотрел, — как всегда очень внимательно, — мои новые картины, И по рюмке водки мы с ним выпили, и как в прежние времена он ругался, что я много курю. Табачный дух он терпеть не мог. Вдруг сказал: «Нарисуй нас с Катей». Я взмолился: куда там, сейчас придут Амбрустеры и Бертрамы, —старые друзья ещё по московским временам, которые хотели его повидать. Да и я уже устал, водки выпил. Я знал, что Эдик пробудет в Кёльне ещё около месяца, и уверил его, что в ближайшие дни сделаю большой портретный рисунок. «Нет, — сказал он твёрдо, — делай сегодня». Я взялся за работу. Эдик с Катей сели позировать. Я видел, что он держится из последних сил — сидит с трудом... Предложил сделать перерыв. Но Эдик сказал только: «Рисуй!» Моя жена увела гостей в другую комнату. Я рисовал часа полтора. До сих пор не понимаю, как в этой обстановке мне удалось сделать очень похожий и психологически точный портрет или, точнее, портретный набросок, размером с большой ватманский лист. Работал с предельным напряжением, а где-то билась мысль, что вижу Эдика в последний раз.

На следующий день утром позвонила Катя. Состояние Эдика резко ухудшилось, необходимо срочно везти его в Париж, в госпиталь. Через несколько дней я говорил с Эдиком по телефону. Это был наш последний разговор. На пару дней его отпустили из госпиталя. Врачи сказали, что кроме новой операции, ему уже ничто не поможет. Эдисон на операцию согласился (а это уже была пятая или шестая). Он любил жизнь. Музыка переполняла его, — всего — и требовала выхода. В последнюю нашу встречу он сказал, что ему надо ещё много сделать... А Эдик был уже смертельно, безнадёжно болен.

За месяц до смерти в большом концертном зале Эссена исполнялся его Концерт для флейты и кларнета с оркестром. Только что оконченный. Последний... Зал был переполнен. Прекрасный дирижёр и отличные солисты. Тридцать минут звучания музыки. Эти тридцать минут держали зал в таком напряжении, что, казалось, все затаили дыхание. Я очень люблю музыку Эдисона, но, мне кажется, до таких высот, как в этом произведении, он никогда прежде не поднимался. Быть может, конечно, я так воспринял её потому, что этв музыка сродни моему теперешнему ощущению жизни — она стала для меня как бы частью моих последних картин. Возможно, у Эдика было похожее впечатление. В последний свой приезд он очень долго, молча сидел перед моей последней большой картиной «Тайная Вечеря», а в последнем нашем телефонном разговоре сказал: «Ты знаешь, не могу отделаться от твоей картины. Всё время стоит перед глазами». Впрочем, наше восприятие жизни и особенно искусства всегда было очень близко. Эдик писал об этом много раз.

В тот вечер в Эссене аплодисментам не было конца. Эдисона вызывали много раз. И он со своей застенчивой улыбкой, опираясь на палку (ходить ему было уже трудно), кланялся и благодарил оркестр.

После концерта он мне сказал, что едет в Берлин на репетиции. Выглядел он очень плохо. Я осторожно спросил, стоит ли, может обойдутся без него... «Нет, нет, я должен ехать обязательно, а то они всё напутают». На следующий день я говорил с Катей по телефону (она была ещё в Париже). Катя советовалась с врачом, и тот очень разумно сказал: если Эдисон хочет ехать, пусть едет! Это ему важней, а медицина всё равно уже бессильна помочь...

И вот теперь парижское кладбище. Странно... Эдисон не представлял себе жизни вне России, вне Москвы. Он любил путешествовать, очень любил Францию, её искусство. До сих пор, пожалуй, его музыку лучше знают на Западе, чем в России, но он рвался в Москву. Однако болезнь приковала его к парижскому госпиталю.

Бросили по горстке земли и стали расходиться. Я подошёл попрощаться с первой женой Галей и его старшим сыном Дмитрием, приехавшими на похороны из Москвы. Когда мы с Эдиком познакомились, Митьке, так же как и моему Алёшке, было четыре года. Теперь стоял передо мной 36-летний мужик с красными от слёз глазами. <…>

Познакомились мы с Эдиком весной 1964 года у писателя И. Г. Эренбурга. Илья Григорьевич пригласил меня посмотреть, как он поместил в интерьере мой натюрморт, и вместе пообедать. Когда я пришёл, Илья Григорьевич извинился, что обед будет несколько позже, так как его очень просили хотя бы на полчаса принять группу итальянских композиторов, приехавших в Москву.

Вскоре они появились. С ними был молодой человек небольшого роста с почти совсем седыми волосами, торчавшими ёжиком. Поскольку он говорил на чисто русском языке, я его принял за переводчика. А к переводчикам, сопровождавшим иностранные делегации, я относился настороженно, так как по большей части это былы люди, допущенные КГБ для общения с иностранцами. Вся квартира Эренбургов была увешена картинами и рисунками Пикассо, Шагала, Марке, Фалька, Леже... Илья Григорьевич определил для моего натюрморта весьма почётное место — между автопортретом Шагала и литографией Пикассо.

Особенно внимательно и долго картины рассматривал молодой человек, которого я принял за переводчика. Вдруг он обратился ко мне, — не знаю ли я, кто автор моего натюрморта. «Никак не могу сообразить, кто же из современных художников мог его написать», — сказал он улыбаясь. Я не стал скрывать, что автор — я. «Простите, не разобрал Вашу фамилию, когда Эренбург нас знакомил». Я и фамилии моей не стал скрывать. «А, так Вы — Борис Биргер. Я давно хотел посмотреть Ваши картины», Я спросил, а кто же он. Он сказал, что он композитор Денисов, и узнав, что его итальянские знакомые едут от него к Эренбургу, решил к ним присоединиться, чтобы посмотреть коллекцию Эренбурга, о которой много наслышан.

О Денисове я знал, что он относится к группе молодых композиторов, которые ищут новые пути. Но музыки его я никогда не слышал. На следующий день он был у меня в мастерской, а через некоторое время пригласил на концерт в Доме композиторов, где должны были исполнять его произведения.

В те времена новую интересную музыку можно было услышать только на закрытых концертах в клубе композиторов. Эти концерты держались на чистом энтузиазме нескольких молодых исполнителей. Многие из них теперь стали всемирно известными музыкантами. Душой этих концертов был Денисов. Там я впервые услышал его произведения. Музыка Эдисона, можно сказать, застала меня врасплох. Я не сразу нашёл к ней путь. Но даже для меня — полного профана — было ясно: то, что я слышу, очень талантливо и не только ново, но и глубоко и серьёзно. Музыка держала меня в напряжении, не отпускала и влекла за собой...

Мы подружились с Эдиком как-то легко, сразу и на всю жизнь. Многое нас связывало. Мы жили в искусстве и искусством. Мы искали свои пути — и не потому, что так полагалось, а из внутренней потребности воплотить перечувствованное в материале своего искусства. Нам было всё равно, модно или не модно то, что мы делаем. Эдисон, как истинно талантливые художники, не знал зависти. Он с радостью хвалил своих коллег, восторгался их произведениями. Но был, так же как и я, нетерпим к спекуляциям в искусстве. <…>

Чем больше я слушал музыку Эдисона, тем большее место она занимала в моей жизни. Незадолго до смерти Эдик написал статью для каталога моих картин. Там он упоминает, что моя работа с полутонами в живописи повлияла на него как на музыканта. Я могу сказать то же самое: его музыка была для меня зачастую важнее, чем работы моих коллег живописцев. Мы оба стремились к ансамблю, единству выразительных средств, по мере возможностей пытаясь достичь совершенства... Ни один полутон не должен был нарушать живописной или музыкальной структуры.

Учась у великих художников всего мира, и Эдисон, и я, не теряли ощущения глубокой внутренней связи с русской историей, русской жизнью и русским искусством. Я когда-то писал о том, что по моему убеждению нельзя написать московский воздух, воссоздать московскую атмосферу живописными средствами моих любимых западных художников, будь то Тициан, Рембрандт, импрессионисты или Матисс и т. д. Тоже самое можно сказать и о Денисове. Мы искали своё. Мучительно искали тот художественный язык, живописный или музыкальный, который естественно воссоздавал бы наше мироощущение, наше ви́дение. Нашёл ли я? Не мне судить. Но Эдисон нашёл несомненно.

Примечания

  1. Источник: Свет. Добро. Вечность. Памяти Эдисона Денисова. Статьи. Воспоминания. Материалы. / Московская Государственная Консерватория имени П. И. Чайковского. Москва 1999. Тираж 500 экз. Стр. 145-151.



Info icon.png Это произведение опубликовано на Wikilivres.ru под лицензией Creative Commons  CC BY.svg CC NC.svg CC ND.svg и может быть воспроизведено при условии указания авторства и его некоммерческого использования без права создавать производные произведения на его основе.