Обсуждение:Прогулки с Пушкиным (Терц)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

<poem> П. Ф. Подковыркин

АНДРЕЙ СИНЯВСКИЙ И «АБРАМ ТЕРЦ»

Доклад

Первое знакомство читателей с произведениями А.Д.Синявского состоялось в 1965 году, когда выяснилось, что опубликованная на Западе фантастическая проза под именем Абрам Терц принадлежит советскому писателю Андрею Донатовичу Синявскому. Тогда читательские впечатления переросли в уголовный суд над автором («дело Синявского и Даниэля»). Этот факт можно было бы отнести на счёт идеологического ханжества совет- ских читателей и считать суд досадной помехой на творческом пути писателя и несчасть- ем в его жизни, если бы ситуация не повторилась в политически другое время: в 1989 го- ду публикация «Прогулок с Пушкиным» привела к уже знакомой читательской реакции - общественному скандалу. Вполне допустимо предположить, что столь бурная реакция чи- тателей порождена не внешними причинами (идеология, политика), а причинами эстети- ческими, некой особенностью самой прозы Синявского. Речь должна идти о своеобразии прозы А.Синявского, о чём-то необычном в ней, ошеломляющем читателя до такой степе- ни, что он неадекватно реагирует на текст.

                             * * *
  И в 1966 году, и в 1989 читатели бурно реагировали только на ту часть произведе-

ний А.Синявского, которая подписана не его подлинным именем (как это сделано, напри- мер, в критических статьях и рецензиях в «Новом мире» или во вступительной статье к сборнику стихов Б.Л.Пастернака), а именем «Абрам Терц». Кто или что скрывается за этим именем? Отвлекаясь от национальных ассоциаций имени, (1)сразу обратимся к его эстетическому содержанию.

  Среди фантастической прозы, подписанной «Абрамом Терцем», один из ранних 

рассказов - «В цирке» (1955). Некто Костя смотрит представление в цирке, видит как се- стры-акробатки вдавливают «красные каблуки в свои мясистые плечи», как «от их чудо- вищно распахнутых тел шёл пар», видит жонглёров с нагромождением бытовых вещей, фокусника-Манипулятора. Костя тоже хочет быть фокусником, но умеет только брать па- пироску горящим концом в рот (154)(2). Вскоре он крадет деньги и устраивает себе настоя- щие «фокусы» - такси «Победа» и ресторан «Киев» (156-157). Больше того. Костя участ- вует в грабеже квартиры, в которой оказался тот самый Манипулятор, Костя убивает его. Арест, суд, 20 лет лагерей. В лагере Костя совершает побег, точнее, своеобразный полёт, ещё точнее - свой главный акробатический «фокус» сальто-мортале. В буквальном смыс- ле слова «мортале» - Костя был застрелен охранником (164-165).

  У этих событий есть аллегорический подтекст, который легко расшифровывается. 

Акробаты и фокусник в цирке - агитаторы и пропагандисты коммунизма, напоминающего по чудесной изумительности цирковые фокусы. Коммунистическая идеология «разбуди- ла» народ - Костю, заразившегося вседозволенностью и всё-возможностью фокуса. Добы- ча волшебного средства для «фокусов» (денег) посредством экспроприации богача - ана- лог революции 1917 года. Убийство главного Манипулятора его «благодарными» зрите- лями - аналог уничтожения «ленинской гвардии», наконец, лагеря - и в рассказе, и в жиз- ни. Простота и однозначность расшифровки сюжета даёт основание говорить, что этот приём использован в публицистических целях; перед нами не литература (в смысле

«художественная литература», беллетристика), а политическая публицистика, ис-

пользующая жанр рассказа. В таком контексте имя «Абрам Терц» - не столько литератур- ный псевдоним писателя, сколько конспиративное прозвище, аналогичное партийньм «кличкам» Н.Ленин, Сталин и др. Конспиративное имя скрывает (и оберегает от против- ников) истинного автора, указывает на наличие в тексте скрытого «второго» смысла, под- текста.

  Однако кроме политического подтекста «В цирке», этот рассказ связан с большим 

литературным контекстом. Осмысление событий советской истории происходит как вы- яснение философии жизни героя. В цирке Костя чувствует обиду за то, что сам он не уме- ет такие «номера». Образ этого человека, «обиженного» и больше всего любившего цирк и кинофильмы(3) напоминает булгаковского Шарикова, а сцена с фокусами Манипулятора (154-155) ассоциируется с сеансом чёрной магии профессора Воланда из «Мастера и Мар- гариты» М.А.Булгакова, Манипулятор своим заграничным видом и тростью с необычным набалдашником («по образцу филейных частей», С. 161) весьма похож на Воланда. Одна- ко контекст рассказа не ограничивается художественным миром Булгакова. Косте в жизни «всё надоело», ему хочется сделать удивительный фокус или саль- то-мортале, ему скучно и он едва не произнёс фразу: «Мне скучно, бес!». Не произнёс по- тому, что нет беса, хотя вместо него «в тёмном углу» появился «один печальный мужчи- на» -пьяница Соломон Моисеевич. С ним Костя обсуждает характерные вопросы - «в чём вся суть?» и «есть ли Бог?» (158,159). Ассоциации очевидны: если не Мефистофель пуш- кинской «Сцены из Фауста», то наверняка чёрт Ивана Карамазова. В рассказе есть и дру- гие «следы» романа Достоевского - Костя любит поплакать о несуществующей маме, ко- торая «с голоду помирает, а он, подлец <...> все денежки, до последней копеечки, с по- следней шпаной пропивает» (159) - здесь отчётливо слышны интонации Мити Карамазова с его комплексом покаяния без преступления (такое покаяние ещё страшнее раскаяния, так как свидетельствует о более глубокой - наследственной, первородной - порочности, может быть, порочности самого образа мысли и жизни, допускающих возможность пре- ступления).

  Сцена в Сандуновских банях с танцующей Тамарой неуловимо ассоциируется со 

сценой свидания гётевского Фауста и Гретхен, а также с русским «демоном», чья «тень» придаёт образу Кости масштаб национально-исторического обобщения. Философия жиз- ни Кости парадоксальна: главное и желанное место его самореализации - круговая грани- ца арены, которая, однако, нужна лишь для того, чтобы вырваться за её пределы, пересту- пить её, совершить смертельное сальто. Наличие литературного контекста придаёт рассказу «В цирке» качества художест- венной литературы, а имени «Абрам Терц» - свойства литературного псевдонима. Однако анализ других произведений А.Синявского показывает более сложную природу имени «Абрам Терц».

  В рассказе «Квартиранты» (1959) авторское «я» максимально сближено с «я» пове-

ствователя. В роли которого выступает некий неуловимый, неустойчивый внешне (могу- щий исчезать и перевоплощаться) старичок, рассказывающий соседу правду об их ком- мунальной квартире. Оказывается, что это не просто квартира, а логово нечистой силы - русалка Софья Францевна Винтер, леший из министерства лесной промышленно- сти по фамилии Анчуткер, две ведьмы да домоуправ с фамилией Шестопалов. Сюжет рассказа развивается как обнаружение с помощью старичка подспудной, ирреальной сто- роны обычной бытовой жизни. Причина особой проницательности старичка не названа прямо, но тем не менее указана другим способом. Старичок необычайно начитан, в своём монологе он упоминает «Последнего из Могикан» Ф.Купера, песню Лорелеи Г.Гейне, «Лес шумит» В.Г.Короленко, «Русский лес» Л.Леонова, «Агасфер» Э.Сю, Ч.Диккенса, М.Рида, «целый декамерон басен», братьев Гримм и др. Близость начитанного старичка- повествователя автору - Абраму Терцу - объясняет суть последнего: «родина» Абрама Терца, источник его авторского всеведения - мир литературы, огромный литературный контекст.

  Более отчётливо это проявляется в рассказе «Ты и я» (1959). Необычна архитекто-

ника этого рассказа: автор напрямую обращается к герою, который, в свою очередь, чув- ствует на себе оценивающий взгляд автора и пытается уклониться от его воли, обмануть, и тогда автору приходится совершить «пришествие» в мир героев и прямым вторжением в их жизнь навести «порядок». Такое новаторство дало интересные результаты,(4) но не менее интересна такая особенность поэтики рассказа «Ты и я», как обилие самых разно- образных цитат и реминисценций: «страшные рассказы» о «жёлтом пятне», «чёрной ру- ке» и т.п., «Петербургские повести» Н.В.Гоголя, «Хромой бес» Лесажа, «Буриданов осёл» У.Сарояна и др. Наряду с литературными есть реминисценции из картин С.Дали: с его «Тайной вечерей» ассоциируется сцена ужина героев под пронизывающим вглядом авто- ра-создателя, эстетика С.Дали угадывается также в образе порхающих глаз, которые са- дятся отдохнуть на стены и тело человека, тут же стекают жёлтой слезой, которая высы- хает и оставляет жёлтые пятна на стенах и веснушки на теле (веснушки как следы множе- ства взглядов). Литературный и, шире, культурный контекст присутствует в рассказе под- чёркнуто активно, контекст определяет поведение персонажей. Власть контекста заменяет волю автора. Там, где обычно слышен голос автора, творца и свидетеля всех событий, в этом рассказе безмолвно и неукротимо властвует некая стихия, некий контекст, он, как рентген, просвечивает все банальнейшие бытовые ситуации и открывает читателю их не- случайный, сокровенный смысл. Например, шум воды в кране - всхлипы и рыдания руса- лок, бессонница - смутная тревога человека, ощущающего на себе оценивающий взгляд Творца, неслышимого и невидимого в ночи. Это всемогущему и преображающему кон- тексту-творцу в художественном мире А.Синявского дано имя - «Абрам Терц».

  Это последнее положение (или предположение) подтверждается анализом ещё не-

скольких произведений А.Синявского: «Графоманы», «Пхенц», «Суд идёт», «Любимов», «Гололедица». Темой рассказа «Графоманы» является «Общенародная склонность к изящной словесности» (2, 193). Пишут все: полковник в отставке, бывший корректор, па- рень в тельняшке «с запахом самоубийцы», даже дети. Светящиеся вечерами окна вызы- вают ощущение, «что город кишит писателями» (2, 210). Вся жизнь пронизана писатель- ством: у старушек чеховские пенсне, у юношей пушкинские кудри; у всех дома полно книг, улицы и площади названы именами Горького, Чехова, Пушкина и т.д. Страна гра- фоманов, где классики - лишь талантливые графоманы. Складывающийся образ страны не кажется смешным, несмотря на иронию автора рассказа: в Ясной Поляне хранятся ногти Л.Толстого, а в Ялте «в специальных пакетиках сберегаются засохшие плевки Чехова» (2, 211). В этой стране литература играет огромную роль: в бытовом разговоре с женой упо- минается Стендаль (2, 200), будущее материальное благополучие ассоциируется с покуп- кой пишущей машинки. Больше того, успех романа «В поисках радости» для писателя оз- начает не литературную победу, а житейское удовольствие (любовницу, покупку сливоч- ного масла). Вся страна занимается писательством. Что значит этот образ? Суть писатель- ского труда: «устраниться <...> дать доступ мыслям из воздуха» (2, 203) и таким способом придать своей жизни высокий, истинный, нерукотворный смысл. Однако этот же образ жизни может быть интерпретирован иначе: «нет мужества быть простьм смертным» (2,). В рассказе «Гололедица» (1961) некий человек, влюблённый в Наташу, напрягает свою память, желая исповедаться перед любимой до пределов, но мнемоническое усилие про- рвало эти пределы и герой обрёл фантастическую способность всевидения. В каждом че- ловеке и предмете он видит его судьбу, прошлую и будущую. Так, например, видит, что Наташа изменяет ему по воскресеньям с 10 часов до пол-11; видит, что ей суждено погиб- нуть от сосульки. Попытки вмешаться в судьбу остаются безуспешными, Наташа погиба- ет, герой утрачивает свои фантастические способности.

  Этот сюжет является, очевидно, формой такой мысли: человек содержит в себе 

всех предков, при чём они активны в нём. В рассказе совершенно иначе звучит, например, фраза «есть за семерых» или сказка про мальчика-с-пальчика. Шестой палец - доказатель- ство переселения душ, кто-то посторонний, давно умерший просунул в чужую ладонь до- полнительный палец: «хочется ему хотя бы одним пальчиком на Божьем свете вильнуть» (2,239). В человеке попеременно солируют голоса из внутреннего хора:(5) то захочется пройтись по Цветному бульвару Байроном, а то промчаться на поезде по России этаким гоголем. В человеке «гомеопатически» присутствуют все люди, бывшие и будущие, чело- век, это дырка в воздухе, вакансия, заполняемая одним, другим, третьим лицом. Мысль интересная, но не новая и спорная. Хотя спорить с героями и особенно с автором - Абрамом Терцем - бесполезно, так как он сам напоминает авторскую вакансию, «дырку в воздухе». В этом рассказе есть ещё один эпизод: встреча в зеркале двух созна- ний. Смотрящий отсюда видит там себя будущего и одновременно он из будущего смот- рит сюда, вспоминая. Эта встреча сознаний, времён, голосов хора. Абрам Терц - не образ одного человека, а условное персонифицированное название психологического процесса и на нём основанного эстетического акта, результатами которого «опавшими листьями» остаются тексты, помеченные грифом «Абрам Терц». Ощущение неравенства самому се- бе, подобное тому, что, вероятно, всякий человек испытывает у зеркала («неужели это - я?») - это психологическая основа процесса, который протекает как эстетический акт: ос- мысление личных переживаний происходит в сравнении с судьбами литературных героев. Вся всемирная литература здесь понимается как «попытки восстановить отношения с са- мим собой» (2, 259), а книги - «знаменитые умы человечества делятся своим жизненным опытом» («Любимов», 2,352).

  Итак, Абрам Терц - это, конечно, не Андрей Синявский, это и не литературный 

псевдоним как знак особой творческой позиции, а скорее часть названия одного большого произведения А.Д.Синявского. По происхождению «Абрам Терц» близок конспиративно- му прозвищу как знаку отказа от своего индивидуального авторства. Содержательно «Аб- рам Терц» - персонифицированное название главной особенности поэтики, рождающейся из установки автора устранить себя, «дать доступ мыслям из воздуха», то есть прак- тически дать волю ассоциациям, аллюзиям, каламбурам, дать волю языку и контексту, ко- торые обнаружат самую неожиданную, часто нежеланную, но истинную, неискажённую авторским сознанием суть явлений. Если это действительно так, то прозу Синявского с именем «Абрам Терц» можно рассматривать не только в литературной традиции гротесковой прозы, антиутопий, обэри- утского литературного авангарда, но и в традиции литературоведческих экспериментов,(6) подобных, например, семиотическому трактату-роману У.Эко «Имя розы». Такие филоло- гические опыты требуют не просто читательской эрудиции, но специальной филологиче- ской подготовки. «Рядовой» читатель не может адекватно воспринять эти произведения, ему нужен специальный комментарий (как это сделал У.Эко); в противном случае автору грозит гнев читателя, который может превратиться в уголовный суд и идеологический скандал.

                            * * *
  «Прогулки с Пушкиным» подписаны именем Абрам Терц и это значит, что экспе-

римент Синявского продолжается. На этот раз опытной трансформации подверглась не литература, а литературоведческое исследование. Обсуждение книги за «круглым столом» в «Вопросах литературы» показало, что как читатели в 1966 году не поняли прозу Синявского-Терца, так в 1989 году профессио- нальные филологи не поняли литературоведческую «Прогулку...»(7). Увидели в ней эпа- таж(8), увидели эстетический манифест Синявского, не очень удачный, так как у автора нет «органического чувства причастности Пушкину»,(9) увидели «неполную правду» о Пушки- не.(10) Непонимание происходит от того, что «Прогулки с Пушкиным» однозначно поме- щаются в одну или другую традицию - писательского литературоведения («Мой Пушкин» М.И.Цветаевой, «Державин» Вл.Ходасевича, «Гоголь и чёрт» Дм.С.Мережковского) или субъективной критики (В. Розанов о Гоголе).

  «Прогулки с Пушкиным» начинаются с имени Абрам Терц, содержание которого, 

как мы уже убедились, - в авторском самоустранении ради «мыслей из воздуха» (точнее бы сказать «мыслей, витающих в воздухе»), здесь - мыслей о Пушкине. Литературоведче- ский поток сознания, самые крамольные замыслы, недоказанные предположения, неволь- ные догадки, любимые аспекты мысли о Пушкине - всё, с чем живёт филолог и не пускает в текст своих академических исследований - здесь без всяких оговорок и ограничений вы- лилось в книгу(11). В ней воплотилось представление о Пушкине, ещё не обработанное нау- кой, то представление, которое «носится в воздухе» (неслучайно в книге акцентирован образ и мотив некоего ветра, в финале особенно: «ищи ветра в поле»). В книге «Прогулки с Пушкиным» искать нужно новую мысль о Пушкине, а не «полную правду» о нём, мысль об «удивительной духовной реальности, которая на этом свете носила имя Александра Пушкина» (С.Франк), о «чрезвычайном... и единственном явлении русского духа» (Н.В.Гоголь), о «нашем всё» (Ап.Григорьев), о «самооткровении русского народа и рус- ского гения» (С.Булгаков). Эта книга - симптом кризиса пушкинистики или, в лучшем случае, перехода на новый этап своего развития. Попытка прорваться к новой мысли о Пушкине или, по Синявскому, дать этой мысли возможность прорваться к нам. Сначала назвать мысль, перечислить её, а потом уж станет видно, что дальше. Синявский занял по- зицию, сходную с той, какую он отметил у Пушкина: «Будь Пушкин более учёным и ме- тодичным в ... жадности к исчислению всех слагаемых бытия, мы бы с ним застряли на первой же букве алфавита».(12) Нежелание застрять в самом начале пути к новому понима- нию Пушкина вызвало к жизни эту книгу со всей её новаторской формой.

  Однако новаторство Синявского относительно. В жанровом отношении, а точнее 

сказать архитектонически, «Прогулкам...» родственны книги В.Розанова, но не о Гоголе, а те, о которых позднее писал филолог А.Д.Синявский - «Опавшие листья». Это не испо- ведь филолога, не его дневник, не рабочая тетрадь - это документ, протокол, каталог его мысли. «Многие записи пишутся как бы сами - без контроля со стороны автора. Поэтому они так непосредственны и неожиданны».(13) Розанов писал о том же в своей афористичной манере: «Писателю необходимо подавить в себе писателя... Только достигнув этого, он становится писатель...» По поводу этих слов Синявский добавил: «Преодоление литерату- ры... становится путём и средством литературного развития».(14) Теми же словами можно сказать о «Прогулках...» - это преодоление литературоведения, которое одновременно становится формой нового литературоведения.

  1990 г. Томск
  Примечания


1 На эти ассоциации критики обращали своё внимание слишком часто и рассуждали при этом о содержании псевдонима примерно так: «...С провокационной целью! ...Будто в на- шей стране существует антисемитизм, будто автор по имени Абрам Терц должен, мол, искать издателей на Западе, если он хочет «откровенно» писать о советской жизни...» (Дм.Ерёмин // Известия - 1966 - 13 января).

2 Здесь и далее произведения А.Синявского (за исключением «Прогулок с Пушкиным») ци- тируются с указанием страниц в скобках по изданию: Цена метафоры, или Дело Синяв- ского и Даниэля. - М.: СП «Юнона», 1990.

3 Костя воспринимает жизнь как цирк, где причина событий - скука, событие - трюк, то есть обратимый и поэтому безответственный, хотя и артистический «поступок». Цирк за- меняет церковь, вместо икон и фресок под куполом нарисованы чудеса в акробатических видах, вместо таинства воскресения Христа -«один фокусник нарядился покойником, а потом выскочил из гроба и всех удивил» (159). Даже убийство Манипулятора Костя вос- принимает как «превращение чудесным образом в мёртвого человека» (163). Деньги - ре- квизит фокусника. Вся жизнь - сальто-мортале.

4 Например, однажды происходит отождествление читателя с героем. Я-читатель возмущён отождествлением с чудаковатым и закомплексованным героем, я отвергаю это уравнение и даже слышать не хочу о каком-либо сравнении с таким героем!.. Столь решительный мой (читателя) протест обнаруживает как раз то, что сходство есть. Поняв это, я-читатель смущаюсь и невольно испытываю любопытство: что там дальше? Однако не всякий чита- тель размышляет именно так, у иного читателя такие сопоставления его с персонажами (нередко даже неосознаваемые этими читателями) вызывают уже не эстетические реак- ции, а гнев и желание осудить автора...

5 Ср. названия произведения Синявского 1966-1971 гг. - «Голос их хора».

6 А.Д.Синявский, профессор Сорбонны, уже в те годы был профессиональным литературо- ведом, кандидатом филологических наук, автором ряда научных работ. В статье «Что та- кое социалистический реализм» анализ состояния Синявский закончил словами: «Может быть мы придумаем что-нибудь удивительное» (2,459).

7 Вопросы литературы - 1990 - № 10.

8 См. Сергеев - Там же - С.85.

9 Бочаров С. - Там же - С.83.

10 Роднянская И. Там же - С.86.

11 Сегодня академическое пушкиноведение идёт дальше Абрама Терца, так как речь пошла уже не о «вампиризме» Пушкина, а чуть ли не о его некрофилии. См., например: Муравь- ева О.С. Образ «мёртвой возлюбленной» в творчестве Пушкина // Временник Пушкин- ской комиссии -Л„ 1991- Вып. 24 - С. 17-29.

12 Синявский А. Д. Абрам Терц. Прогулки с Пушкиным // Вопросы литературы. - 1990. - №7 - С.96.

13 Синявский А.Д. Преодоление литературы // Наше наследие - 1989 - № 1 - С.87.

14 Там же.