Но, словно были Ей гроздья лоз густые (Рильке/Петров)

• * *

Но, словно были Ей гроздья лоз густые,

и обветшалые аркады пустые,

и отпетые литании

невмоготу,

Дева, тяжелая Вечнонесущим,

обращала не к райским кущам,

а к язвам грядущим

Свою красоту.

Опустились в тишине тишайшей

чаши рук.

Все не народился Величайший.

Горе! Чуждый и горчайший

ангелов оплот стоит вокруг.

• * *

Вот так Ее писали. Особливо

тот, кто, от солнечной тоски горяч,

на круг холста возвел Ее стыдливо

всесветной мукой, чистой и пугливой,

а сам всю жизнь был плакальщик счастливый,

которому ударил в пальцы плач.

У скорбных уст Ее он покрывалом

мук материнских счастливо прижат

так, что уста улыбкою дрожат,

и эту тайну светом небывалым

все семь свечей не сокрушат.

• * *

Но ветвью новой, шумен и широк,

Бог-Древо возвестит, что лету срок,

и будет зреть в такой стране, где глухо,

в краю, где люди не лишились слуха,

где каждый, мне подобно, одинок.

Лишь одиночеству Господь открыт,

щедрей Он одинокого дарит,

чем одиночку. Ведь в любом колене

Бог будет свой во множестве явлений,

доколе не узрят все откровенней,

как над верстами их суждений,

их отрицаний, убеждений,

сумнений их и утверждений,

в ста бытиях все переменней

единый Бог, как вал, встает.

Псалом всяк зрящий запоет —

последний, всеглагольный, горний:

плод принесли Господни корни!

Ступайте рушить колокольни!

Дни станут тише и покорней,

и встанет час, созрев. И вот:

плод принесли Господни корни.

Примите Плод!

• * *

Не верю, чтоб она, смертишка та,

кому мы каждый день глядим на темя,

была бы нам забота и тщета.

Ее угроза попросту пуста;

еще живу, и строить есть мне время,

и кровь в меня надолго налита.

Мой глубже смысл, чем хитрая игра

со страхом, что так смерти мил.

И я — тот мир,

где мор бродил еще вчера.

У врат,

как он, монахи-странники кружат;

людей страшит монашеский возврат;

не знаешь, тот ли возвратился брат

иль двое? Десять? Даже больше ста?

Знакома лишь — нага, желта, мертва —

рука чужая, и ползет она

одна,

как будто у тебя из рукава

• * *

А вдруг умру — куда же Ты-то?

Я Твой сосуд (а вдруг разбитый?),

я Твой настой (а вдруг пролитый?),

почин, и промысел сокрытый,

и риза драная Твоя.

Нет без меня Тебе жилья,

и смысла нет в Тебе нимало.

С ноги снимаешь Ты устало

сандалию — а это я.

Твой взгляд, что на щеке моей

в тепле покоился когда-то,

как на подушке, взором брата,

не вынесет моей утраты

и ляжет скорбно в час заката

на ложе из чужих камней.

Вдруг я умру — тогда куда Ты?

• * *

Ты еле шепчешь, прокопченный,

в широком сне у очагов.

Лишь время — знанью путь и кров.

Ты — неосознанный и сонный

от тьмы веков до тьмы веков.

Молельщик робкий Ты и хворый,

кем смысл вещей отягощен.

Ты — слабый слог псалма, который,

попав к басам могучим в хоры,

тысячекратно повторен.

Другому Ты не обучён:

Не знал богатства никогда Ты,

его толпы, его оков.

Ты просто правды завсегдатай,

мужик большой и бородатый

от тьмы веков до тьмы веков.

• * *

Послушнику:

Вчерашний отрок, как смутился ты,

что расточится сослепу на сладость

вся кровь твоя, а вовсе не на радость.

Невесты жди, жених, — из наготы

и из стыда, невесты-срамоты.

У страсти руки, как пороки, скрыты,

и сны твои до плеч обнажены,

и на иконах бледные ланиты

огнями свеч обожжены.

А чувства — гады. И на них взгляни ты!

Они в клубок багровый свиты,

от боя бубнов вслепь напряжены.

И ты вдруг одинок, такой горючий

в своих руках... Когда могучий

в тебе не явит воли к чуду дух...

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но тут идет в крови твоей дремучей,

как в дебрях уличных, о Боге слух.

• * *

Послушнику:

Тогда молись, как учит тот, кто сам

из смуты возвратился к чудесам,

изображая о чудесном часе

святых величье на иконостасе,

где красота на золотом левкасе [1],

как меченосица, вступает в храм.

Вот как молись:

смысл сокровенный мой,

уверуй, что тебя не обману я.

Бунтует кровь, волнуясь и волнуя,

но весь я создан из тоски самой.

Великой правды надо мною гром,

и холодеет жизнь в сени ее.

С тобой впервые остаюсь вдвоем,

и чувство девственно мое —

робеющая глубина!

Со мной в соседстве женщина одна,

меня блазня, одежды износила.

А ты с чужбины говоришь, и сила

моя сполна

за синь холмов устремлена.

• * *

Я — хор молчащий. Воздвигаюсь

смиреньем чувства в полный рост.

Великим я Тебе являюсь,

а в яви я и мал и прост.

Среди коленопреклоненных

вещей я еле различим.

Они — стада в лугах зеленых,

я им пастух на горных склонах,

где вечер уж подходит к ним.

Иду со стадом я назад

под стук моста, слепой и старый,

и вот в дыму от спин отары

укрыт безмолвный мой возврат.