Коль некто Тебя возжелал когда-то (Рильке/Петров)

• * *

Коль некто Тебя возжелал когда-то,

так можем и мы, Твои холопи,

даже забросив все наши копи:

ведь если гора богата,

но нет златокопа и рудника,

то вынесет золото река

и застигнет камни врасплох

в тихом их теле.

Пусть бы того мы и не хотели:

зреет Бог.

• * *

Кто в жизни примирит противоречья

и в некий символ заключить их рад,

тот сам

гуляк изгонит из палат.

Иначе он пирует. Ты же — брат

и гость ему по кротким вечерам.

Ты одиночеству его сам-друг,

его речам Ты средоточье тиши.

И циркуль, времени превыше,

берет Тебя из круга в круг.

• * *

Персты в кистях — как в дебрях птичья стая.

Пишу Тебя, а Ты как в полусне.

Но чувствую за гранью чувств, вовне

Встаешь Ты, островами вырастая.

А глаз Твоих недвижных тьма густая

живет во мне.

И больше нет Тебя во древней славе,

где в музыке, как в некоей оправе,

пляс херувимский в далях тих и глух.

Живешь в последнем доме на краю.

Себя, как думу, от Тебя таю,

и небеса в меня вонзают слух.

• * *

Не бойся, Боже! Это я — мой крик.

Бьюсь о Тебя всем телом, как валами,

и чувства обретенными крылами

белеют, окружив Твой лик.

Иль душу ты не видишь в этот миг,

одетую и тишью и теплом?

Ужель не зреет мой псалом,

не ветках взоров Божьих вознесен?

Когда сновидец Ты, так я — Твой сон.

Изволишь встать — Твоею волей буду,

царем великолепью Твоему

и Града Времени седое чудо

молчаньем звездных высей обойму.

• * *

Нет, жизнь моя — не та пора крутая,

где я миную будний бег минут.

Пред собственной иконой вырастая,

я — дерево, и только те уста я

из уст моих, что прежде всех уснут.

Я — пауза меж двух ладов. Едва ли

они в Былом по-дружески живали:

и смерти лад, второй глуша,

с ним примирится в темном интервале,

дрожа.

А песня все же хороша.

• * *

Когда бы вырос я в стране иной,

где легче дни и где часы стройнее,

Тебе там праздник создал бы вдвойне я,

и не держал бы я Тебя рукой

то строгою, то робкой от стыда.

И там я не боялся бы, теряя

Тебя — бескрайнее Всегда, —

как мяч, швырнуть

в пучину радости, чтоб, руки простирая,

ловил Тебя кто-нибудь,

и тогда

Ты мог бы мимо, как миг, мелькнуть,

о Сутей Суть.

Я дал бы Тебе клинком сверкнуть

или мог бы Тебя огнем

в наизлатейший перстень замкнуть,

и горел бы Ты в нем

над белейшей рукой.

Не в рост, не на стенке невесть какой —

во все небо писал бы я образ Твой.

Я обошелся бы с Тобой

по-исполински: Ты рос бы горой,

бушевал, как пожар или смерч морской,

или

сыскался бы Ты иной

когда-то...

Друзья мои далеки.

Их смеха мне еле слышны раскаты.

Птенцом большеглазым упал из гнезда Ты,

и так беспомощно разъяты

Твои жалкие желтые коготки

(а руки мои Тебе велики).

И каплю на пальце несу из колодца,

кладу ее на клювик птенца

и слышу: готовы у нас расколоться

от страха сердца.

• * *

Ты всюду мне живешь вещами всеми,

с которыми я сам по-братски прост.

Ты в малых тихо теплишься, как семя,

в великих предстаешь в великий рост.

То силы, тешась дивною игрою,

блюдут в вещах смиренья строгий чин,

растут в корнях, таятся под корою

и Воскресеньем всходят у вершин.

• * *

Голос послушника:

Истекаю, истекаю,

как песок меж пальцев течет.

Чувствам нет ни конца ни краю,

и по-своему каждое жжет.

Нарвало. Пухнет. Больное

ноет нутро. Боль же

в самом сердце всего больше.

Уйди! Умру в тишине.

Авось наберусь я силы

и станет так страшно мне,

что ужас порвет мне жилы.

• * *

Вот, Господи, гляди: Твой новый зодчий —

вчерашний отрок. Он в опеке отчей

молился, женственно персты сложив,

и сим уже наполовину лжив.

Ведь с шуйцей хочет разойтись десница,

чтоб поманить или оборониться

как бы единственной рукой.

И, как голышик в глуби ключевой,

чело еще вчера лежало.

Его теченьем дней пообкатало,

которое лишь то и отражало,

как случай держит небо за судьбу.

На лбу,

пред суд нещадный представая,

теперь толпится летопись земная,

и ей пучиной будет приговор.

И Ты откроешься до края,

сияньем Книгу начиная,

невиданную до сих пор.

• * *

Люблю Тебя, Закон сладчайший. Ведь

с тобой сражаясь, мы росли и зрели;

тоска по дому Ты — мы с ней посмели

тягаться, но ее не одолели;

Ты — песнь, которую мы молча пели,

Ты — лес, откуда выйти не сумели,

Ты — сеть,

в которой чувства-беглецы засели.

С каким величьем приступил Ты к делу

в тот день, когда замысел Свой посев!

Мы разрослись под солнцем без предела —

корнями вглубь, а ветви так воздев,

что завершиться можешь ныне смело

средь нас, и ангелов, и Приснодев.

На скате неба руку укрепи,

и то, что в нас темно Тебе, — терпи!

• * *

Мы, люд рабочий — робкий, кроткий, хваткий, —

Тебя возводим горним кораблем.

Но вспыхнет вдруг пришлец зарницы краткой,

и новою нас удивит он кладкой,

и свет в умах останется по нем.

Лезть на леса доводится не раз нам,

а молотки в руках стучат с тоской,

пока чела не поцелует час нам,

примчав сюда всечающим и ясным

Твоим посланцем, словно вихрь морской.

И стук стоит сильней и беспрестанней,

удары в горы — словно кирок крик.

Лишь в сумерках приходит первый миг

Твоих грядущих смутных очертаний.

Бог! Ты велик.

• * *

Ты так велик, что стоит мне с Тобой

стать рядом, как меня не станет боле.

Такой Ты мрак, что меркнет в жалкой доле

у грани мрака мой светец слепой.

И вал Твоей великой воли

утопит каждый день мирской.

И по плечо Тебе я лишь тоской.

Стоит она, как ангел просветленный,

чужой, и бледный, и неискупленный,

крылом Тебя касаясь, как рукой.

Безбрежный утомил его полет,

где плыли луны бледный не внове;

его к мирам знакомым не влечет,

ведь у него они наперечет.

Он хочет встать с крылами наготове,

к Тебе вознесшимся, как огни,

и знать, у лика Твоего в сени,

не проклинают ли его они —

Твои суровые седые брови.

• * *

О, сколько ангелов — любого чину,

взыскуя света, по пространству мчатся

челом к Тебе о звезды достучаться!

А мне, как я воображу картину,

все кажется, что, обративши спину,

они Твоей же мантии страшатся.

Ты долго позлащенный был чужак.

Лишь раз, когда, к Тебе вздымая лица,

стал мрамор в пору давнюю молиться,

царем комет изволил Ты явиться,

и Свет сиял с чела, как Божий зрак,

на краткий срок. И снова стало так,

что словно уголь у Тебя десница,

а рот, дышавший мной, — огромный мрак.

• * *

То было в Микеланджеловы дни.

Читал я, как он за морем творил,

но, быв исполнен исполинских сил,

в своей сени

о неизмерности забыл.

Он тот, кто возвратился всякий раз,

как время; чувствуя последний час,

собрать захочет все свое добро.

Он бросит бремя то к себе в нутро,

швырнет к себе под сердце, как в провал.

Кто ж до него сей жизни не знавал?

Ему она — как смутная махина,

и он ее объемлет воедино...

Но чужд Господь желаниям чужим.

Он злобно любит Бога, а причина

в том, что Господь недостижим.

• * *

Ветвь дерева Господня над Италией

уже отцвела.

Быть без плода ли ей?

Да! Истомилась и в корень пошла,

в самом цвету она замерла

и навеки плод умертвила.

Была там у Бога одна весна,

да сын Его — Слово, сполна

воплотившееся,

да обратившаяся

к сияющему Дитяти сила.

Все приносило

дары.

Пели ангелы той поры

хвалы хорал.

А Он благоухал

Розой роз великой

и круг смыкал

с безродным каликой.

Он, в разных ризах и многоликий,

шагал по высоким глаголам времени.