Часть II: 1987—1996
1987—1990
3 апреля 1987, Москва: Наш Денисов, наконец, развёлся со своей Галей и 6-го июня женится на 21-летней девушке. Каждый сходит с ума по-своему. Но Катя (его невеста) очень милая и, вроде бы, его любит. Что ж, пожелаем ему счастья, хотя бы ненадолго. (Е. Ф.)*
* С рождением детей я почти перестал вести дневник — времени ни на что не хватало. Из-за детей же мы не могли поехать в Сортавала и пропустили четыре лета с 1985 по 1988. Уже прошло больше года, как мы переехали на новую квартиру в Строгино, и телефона у нас не было до мая 1987, а ближайшие телефоны-автоматы вечно оказывались сломанными, так что я звонил Денисову очень редко. Где-то в феврале я позвонил ему, рассчитывая, что он уже вернулся из Рузы. К телефону подошла Галина Владимировна и очень бодрым голосом сказала:
— А Вы не знаете про наши новости? Мы все разводимся, и все у нас женятся на Катях — и Митя, и Эдисон. У Эдисона Васильевича роман в полном разгаре, и он приходит домой очень поздно.
Для нас это было полной неожиданностью.
Вскоре Денисов привёл к нам свою Катю. С Катей мы сразу почувствовали себя просто и естественно. С тех пор наши отношения с Эдисоном Васильевичем потеплели, и мы стали видеться чаще. (Д. С.)
Фото © Елены Фирсовой
23 мая 1987, Москва-Лондон-Бат (из «Путешествия» — книги воспоминаний Е. Ф. о первой поездке в Англию): (В самолёте на пути в Англию) я спросила Соню Губайдулину, дружила ли она в студенческие годы с Денисовым или Шнитке? Она сказала, что совсем нет — в то время она была моложе на несколько курсов и смотрела на них снизу вверх. Она была очень застенчива и, вообще, заморыш, так что на неё никто, тем более, вся эта компания, внимания не обращал…
(В поезде Лондон-Бат) Соня поинтересовалась приехал ли Денисов?
— Да, приехал, и в плохом настроении, — сказал Джерард, — ему здесь всё не нравится. Он говорит: «Вот во Франции — я король! Все ко мне внимательны, и у меня всегда есть деньги. А здесь меня даже не зовут на репетиции, я не знаю, зачем я приехал. Да ещё оставили без денег!» Он показывал фотографию со всеми Катями, и Сьюзен Бредшоу всё над ним издевается, что он жених… (Е. Ф.)
24 мая 1987, Бат-Бристоль-Бат: Утром… постучалась Соня и мы спустились в столовую завтракать. Там нас уже ждали Денисов и Найджел Осборн. Я заказала два яйца всмятку. Хозяин гостиницы спросил, сколько минут кипятить, и я сказала: «Одну минуту», чем очень удивила Денисова:
— Вы что, едите сырые яйца, Леночка?..
Пришёл Джерард, нас распределили по машинам и повезли в Бристоль… (Перед концертом была беседа с публикой). Вначале меня попросили рассказать биографию — это самое простое… Спросили, много ли у нас публики на современной музыке — у них это большая проблема. Я сказала: «Я вижу много народу в зале», на что мне ответили:
— Это исключение, потому что в Англии сейчас большой интерес к Советской музыке, но вообще на современной музыке публики не бывает.
Тут вмешался Денисов и сказал, что у нас, всё-таки, довольно много публики на современной музыке… Последний вопрос был о наиболее близких мне композиторах, и я назвала: Баха, Моцарта, Бетховена, Брамса, Вагнера, затем особенно выделила Малера, Бера, Веберна, Денисова, Шнитке и Губайдулину, и, вероятно, очень польстила присутствующим, перечислив их через запятую вместе с классиками. Денисов был после этого в хорошем расположении духа и сказал, что я говорила хорошо (только тихо) и, главное, искренне. После небольшого перерыва настала очередь Денисова. Он говорил по-французски, и, хотя Найджел переводил на английский, я мало что поняла, кроме высказывания про мини-музыку, что все эти терри райли, филиппы глассы и прочие «минималисты» — не настоящее, всё это — блеф, чем явно шокировал публику…
Начался дневной концерт. Денисов спросил, сколько будет идти моя «Фантазия»? Я сказала:
— Минут шесть-семь.
Оказалось — десять…
Денисов был недоволен исполнением своих «Знаков на белом». Он сказал:
— Слишком медленно и бесформенно.
В перерыве должно быть Сонино выступление, которое быстро перешло в общий форум. Задавали одни и те же вопросы ко всем троим по очереди. (На вопрос о близких нам поэтах я много говорила о Мандельштаме, а Соня об Элиоте). А Денисов, ссылаясь на нас, сказал, что так же как для Лены и Сони Мандельштам и Элиот, для него — Борис Виан. Говорил, какой Виан гениальный; что он прочёл все его книги, и всё, что написано о нём; написал на него вокальный цикл, и своё лучшее сочинение — оперу «Пена дней». Потом было ещё три неприятных для меня вопроса: об отношении к джазу (и Денисову, и Соне было что сказать, они рассказывали о разных наших группах, исполнителях и т. д.) — я сказала, что ничего не понимаю в джазе. Тут меня поддержал Денисов: «Леночка, Вы, как Оливье Мессиан — он говорит точно также»; об отношении к фольклору (Денисов много на эту тему распространялся и рассказывал о своих «Плачах», Соня тоже говорила, что хотя в своей музыке с фольклором не работает, очень интересуется всяким фольклором и может часами его слушать) — я сказала, что когда слушаю фольклор, мне либо скучно, либо он меня раздражает, не знаю почему, может быть, потому, что в нашей стране много спекулируют на фольклоре — последнее вызвало оживление в зале; третий вопрос был о балете и, к счастью, до меня не дошёл. После кучи мелких вопросов, которых я не запомнила, форум, наконец, закончился, и я уж собиралась с облегчением вздохнуть, но тут пришёл Ефим Барбан (он же Джералд Вуд) с Би-Би-Си и сказал, что будет брать у нас с Денисовым интервью…
Во время ланча Ефим рассказал мне, что Денисов в интервью много говорил о политике, хотя его об этом не спрашивали, а ещё очень ругал Щедрина, говорил, что тот хуже Хренникова и всех ненавидит…
Вечерний концерт был в большом красивом соборе… В перерыве Джерард вывел нас с Соней во дворик подышать воздухом, и они начали напропалую ругать Квинтет Денисова. Я даже немного удивилась, потому что первую часть прослушала с большим удовольствием. Соня говорила, что для неё — загадка, что заставляет Денисова всё время писать одно и то же, это уже превратилось в клише. Джерард сказал, что интересно было бы его об этом спросить, но, конечно, нельзя — он обидится.
25 мая 1987, Бат: Утром, когда мы спустились в столовую, оказалось, что Денисов уже позавтракал, но он подсел к нам поболтать… Не помню, кому пришла в голову мысль продлить нас на один день. Соня сказала, что никто даже не заметит, если мы приедем на день позже, а Денисов возразил, что нужно предупредить атташе по культуре нашего посольства, и Соня взяла его телефон. А меня Денисов попросил позвонить в Москве Кате и Мите. Когда пришёл Джерард, мы отправились на прогулку, а в 11 часов Лиза уже должна была везти Денисова в аэропорт. Он летел в Германию. Денисов всё время нервничал, торопил нас, говорил, что пора возвращаться в гостиницу и злился, что Соня шла медленно, останавливалась у каждой достопримечательности и восхищалась.
— Сонечка не умеет быстро ходить, — цедил он сквозь зубы.
Город был очень красивый и казался, скорей, итальянским… На площади перед собором мальчик играл на продольной флейте и циркачи давали представление. Заходили на минутку в римские бани — как бани они сейчас не функционируют из-за СПИДа, но там есть музей. Мы проходили мимо открытого подвальчика, уставленного детскими игрушками — выглядело это волшебно, все куклы не просто сидели, а как будто чем-то занимались, кто вышивал, кто сидел у какого-то станка, кто пилил дрова — туда надо было бросать деньги, потому что это был сбор на детские больницы. Денисов бросил какую-то мелочь, а Лиза сказала, что никогда туда не бросает, потому что это обман. У меня всё равно ещё не было мелочи…
Одна улица напоминала улицу Росси в Ленинграде и заканчивалась тоже круглой площадью, в центре которой был газон с какими-то доисторическими деревьями. Соня около них совсем застряла, и Денисов разозлился и пошёл в гостиницу один, хотя дорогу знал плохо. Один раз мы его было догнали, но вскоре он снова исчез. Мы стали его искать, увидели далеко впереди на другой стороне улицы — он махал нам руками, спрашивая, куда ему поворачивать — направо или налево. Лиза Вильсон сделала ему знак рукой, и он тут же исчез… Когда мы вернулись в гостиницу, Денисов с нами распрощался, и они с Лизой уехали. (Е. Ф.)
16 января 1988, Москва: Вчера мы выбрались к Денисову. Там был ещё Раскатов. Он показывал Денисову свои сочинения, и мы пришли, когда Эдисон Васильевич делал замечания по поводу уже прослушанного сочинения «Путь» для двух виолончелей и клавесина. В целом, он одобрил идею («хоть и неоригинальную», как он выразился), но чем-то был недоволен и придирался к мелочам (черта, которую Денисов как-то подметил у Шостаковича). Жена Денисова Катя была уже с огромным животом — вот-вот родит. Тем не менее, она всё время вертелась на кухне, а потом подавала на стол очень вкусный и разнообразный ужин. Денисов был настроен по-деловому и решил всех нас «впрячь в одну телегу» — Рославца. Французы собираются устраивать фестиваль в 1990 году, и им нужны ноты, хранящиеся в ЦГАЛИ (недоступные для иностранцев), да ещё в плохом состоянии. Многие вещи с утерянными страницами, другие недописанные — нужно дописать. Сам Денисов берётся оркестровать Скрипичный концерт Рославца — «лучший после Берга», как он выразился. Мы все не выразили большого энтузиазма из-за массы дел и отсутствия времени. Денисов подарил нам партитуру своей «Камерной Симфонии» и французский буклет о советской музыке. Дал нам посмотреть видеокассету «Кармен» и послушать кассету «Chorales» Берио. (Д. С.)
22 января 1988, Москва: Лена с кипой наших нот поехала в ВААП, где долго разговаривала с Инной Сергеевной Чумаковой, которая осуждала Денисова за его новый брак и очень жалела Галю. Галя, по её словам, отлично выглядит, но сама утверждает, что это «всего лишь маска»… Лена немного прояснила ситуацию и Чумакова обрадовалась:
— Теперь я смогу спокойно разговаривать с Денисовым. Но зачем он женился на такой молодой и в таком возрасте заводит детей?
Лена объяснила, что Денисов всегда хотел иметь пятерых детей, чтобы была настоящая «семь-я», а Галя больше двух рожать не захотела.
— В таком случае, ему надо было жениться на мне, — воскликнула Инна Сергеевна, — но он прошёл мимо, не заметив меня.
Она тоже хотела много детей, но муж её ограничил двумя. (С Галей они учились на одном курсе).
— Но сейчас я уже не способна на это, — сказала в заключение Чумакова…
Вечером… я позвонил Денисову. Он, оказывается только сегодня положил Катю в Родильный дом № 2 — раньше не было места. Да и сегодня её положили только в коридоре. Он жалеет, что выкупил путёвки в Рузу.
— Конечно, я сейчас не смогу сочинять музыку.
Волнуется. Врачи сказали, что ребёнок недоразвитый (для своего срока), и ещё у Кати болезнь почек.
22 июня 1988, Лондон (из интервью на BBC):
Д. С.: Времена менялись и, когда я поступил в консерваторию, мне страшно повезло — конечно, я очень стремился к этому, — я познакомился с композитором Эдисоном Денисовым и добился, хотя с большим трудом, что меня взяли в класс Денисова по инструментовке — ему не хотели давать композиторов — вдруг, испортит начинающего молодого композитора и даст ему неправильную ориентацию. Но в классе Денисова я как раз познакомился со всей мировой музыкой, благодаря тому, что у него были и записи, и пластинки, и ноты, которые он очень щедро давал своим ученикам, и не только ученикам — он устраивал довольно широкие заседания у себя — собирал молодых композиторов, и тот, кто хотел, приходил туда; и там были прослушивания с партитурами, был анализ, который Денисов производил тут же; и я считаю, что он просто такой, как бы, патриарх современной музыки, потому что он был единственный канал нашего общения с Западным искусством, который оказался очень полезен, по-моему.
Е. Ф.: Что касается Западных композиторов, то у нас более-менее одинаковые пристрастия, но, мне кажется, я непосредственно больше испытала влияние именно наших композиторов: Денисова, Шнитке и Губайдулиной.
Джералд Вуд: Изменилось ли сейчас что-либо с возможностью исполнения?
Е. Ф.: Пока нет. Мы имеем возможность исполняться только в цикле, который ведёт Денисов — действительно, свободно, то есть, мы можем попросить его, сказать, что мы хотим исполнить какое-то сочинение; это, конечно, могут быть только камерные и небольшие составы — это уже связано с оплатой и так далее. Но вот камерные сочинения мы можем исполнить в Доме композиторов, ну, два раза в год приблизительно, ну, от силы, три, а вот других возможностей, практически, нет…
30 ноября 1988, поезд «Москва-Варшава»: Володя Довгань продолжал говорить со мной, когда все уже улеглись спать, о положении в Союзе композиторов и о предстоящих выборах, на которых, как ему известно, будут выдвигаться в качестве председателя Московского союза Карен Хачатурян, Флярковский или Галахов. Он осторожно прощупывал меня, кого я «вижу» на этом месте, и я не задумываясь ответил: «Денисова», и аргументировал своё заявление, что было нетрудно.
— Денисов не пройдёт, — сказал Довгань, хотя не возражал против моих аргументов.
24 января 1989, Фрайбург: Нас, конечно, очень интересовало, каким это образом мою оперу приняли здесь к постановке. И Герхард[1] стал объяснять, что у них экспериментальный театр, и всегда ставится что-то новое. А тут. оказавшись организатором фестиваля «Русское наследие и Советское сегодня», они обратились к Сикорскому с просьбой дать на выбор несколько оперных партитур. Кроме прочих, им прислали оперы Щедрина и Денисова. Им хотелось поставить что-нибудь на русскую тематику, но хотя «Мёртвые души» и удовлетворяли этому требованию, музыка их не заинтересовала. В «финал» вышли две оперы: Денисова и моя; однако, в результате, они склонились в пользу «Тириэля», так как «Пена дней» уже исполнялась, и, кроме того, такого рода музыка Денисова им была уже хорошо знакома.
— И к тому же, моя опера полегче? — вставил я.
— Нет, я так бы не сказал, — ответил Герхард…
— Почему это русские композиторы выбирают нерусские сюжеты: «Тириэль», «Пена дней», а у Кнайфеля «Кентервильское привидение»? — спросил Пауль.[2]
Я даже не знал, как ответить на его вопрос, и только подтвердил этот факт, назвав ещё несколько им неизвестных опер: «Четыре девушки» Денисова на сюжет Пикассо, «Влюблённый дьявол» Вустина на сюжет Жака Казота, и две оперы Каретникова о Тиле Уленшпигеле и Апостоле Павле.
6 апреля 1989, Москва: (60-летие Денисова). В 20 часов пришли к Денисову с цветами, тортом, альбомом для фотографий и кассетой с записью вчерашней радиопередачи о нём (которую составил Ивашкин). Мы были первыми гостями, потом пришёл Джерард, ректор консерватории Куликов с женой, Ивашкины, Юрий Любимов с женой, Геннадий Рождественский с женой, Борис Биргер, Шнитке с женой (Губайдулина забежала, всучила цветы и убежала). Под занавес пришли Владимир Войнович с женой и Алла Демидова (17 человек, а если считать самого Денисова и домашних — 22). Телефон у него звонит постоянно с самого утра. Шуть прислал телеграмму, Вустин — письмо. Хренников вкупе с секретарями прислал длинную телеграмму. За столом нас рассадили, всё обдумав заранее (на каждой тарелке лежала записка с фамилией, но, как нам показалось, по-дурацки:
Джерард, Ивашкин, Постникова, Куликов, Ирина Шнитке, Любимов, Наташа Ивашкина, Рождественский, Лена
________________________________________________________
Катя-дочка |________________________________________________________| Денисов
Митя, жена Мити, жена Войновича, Катя-жена, Шнитке, жена Любимова, я, жена Куликова, Биргер, Демидова.
Первый тост произнёс Любимов, второй — Биргер, потом ещё: «за самого», за жену, за маму, за детишек — многословно и тривиально. Я был ненамного оригинальнее и сказал:
— Конечно, Хренников — величайший в мире композитор, но все мы, почему-то любим Вас, так что, выпьем за любовь!
Рождественский прокомментировал:
— Краткость — сестра таланта.
А Любимов сказал:
— Чувствуется ещё молодость, незрелость. А ведь я когда-то пел музычку Хренникова, а теперь в какого он подонка вырос!
Что-то очень хорошее сказал Шнитке. Потом заумно говорил Ивашкин. Как «самый иностранец» от имени всех иностранцев говорил Джерард, («не самые иностранцы» были Любимов и Войнович, один поданный Израиля, а другой — ФРГ). Войнович тоже что-то говорил, потом Денисов чествовал гостей, Рождественского отдельно. Нам было уже пора и я сказал, обращаясь к Куликову:
— Надеюсь, что когда-нибудь Эдисон Васильевич будет преподавать в Консерватории не только инструментовку. Я считаю Эдисона Васильевича своим учителем по композиции, хотя учился у него только по инструментовке, и он дал мне гораздо больше, чем мои учителя по композиции. По-моему, Эдисон Васильевич имеет право на большее. По-моему, это несправедливо.
Настала гробовая тишина. И мы ушли.
Лена потом укоряла меня за последнюю речь и вообще была недовольна всем этим застольем.
— Соня совершенно права, — говорила она.
Домой пришли в половине первого.
31 декабря 1989, Москва: Вчера после месяца проведённого в Рузе вернулись в Москву… Первое, что я увидел по возвращении — интервью с Денисовым в «Советской музыке». Я позвонил ему. Он сказал, что Каспаров пробил-таки себе к нему аспирантуру; что он (Денисов) действительно стал секретарём Союза композиторов СССР (одним из трёх), а также выбран кандидатом в депутаты Верховного Совета РСФСР.
— Надо спасать свою Родину, которая теперь разваливается, и быть побольше здесь, а не там (за границей), — сказал он.
Очень ругался по поводу Сони Губайдулиной (27-го был её авторский концерт с Гидоном и Геннадием), особенно критиковал её «Симфонию», Скрипичный концерт — меньше, и совсем хвалил Третий струнный квартет, который исполнялся на «Декабрьских вечерах».
— Ей не надо писать для оркестра, — сказал он, — но камерная музыка у неё получается хорошо.*
* Я помню, как ещё в консерваторские годы меня удивлял мой учитель по композиции Николай Николаевич Сидельников, то и дело ругавший чуть ли не всех своих коллег. Это было похоже на какую-то болезнь — болезнь уязвлённого самолюбия, как я думал. Денисов, отзывавшийся тогда с уважением о многих композиторах (хотя и за редким исключением), выгодно от него отличался. С годами Денисов стал позволять себе всё более и более резкие высказывания по поводу композиторов, которых он недолюбливал, и круг их всё более разрастался. Речь шла не столько о доброжелательной критике музыки или творческих принципов, но скорее об открытом неприятии и даже враждебности. Самым неприятным в этом оказалось то, что в этот круг постепенно стали входить его ближайшие соратники по так называемой «святой троице» Шнитке и Губайдулина. (Д. С.)
Январь 1990, Москва: Когда готовились выборы в Московское Правление Союза композиторов, мы, конечно, мечтали о том, чтобы председателем стал Денисов, хотя и понимали, что это маловероятно, потому что у него слишком много врагов среди самых разных слоёв Союза.
Незадолго до выборов Эдисон Васильевич пригласил нас к себе, что в последнее время бывало не слишком часто. Вначале мы показали ему нашу музыку, я — кантату «Лесные прогулки» на стихи Мандельштама. Денисов всегда возмущался, если кто-то писала музыку не те же стихи, что и он. Поэтому он объявил, что мне удалась только первая часть, а вторая, которую я считала лучшей и основной частью в цикле, вызвала множество придирок. В частности он сказал, что прямые изобразительные моменты в музыке всегда очень плохи, указывая на аккорд sforzando у арфы и «разлёт» духовых при словах «выстрел грянул…» Позднее я посмотрела на это же место в его партитуре и увидела. что он сделал приблизительно то же самое, только в более приглушённом виде.
Потом мы ужинали на кухне. Когда на столе появилась бутылка шампанского, и Денисов сказал, что «сегодня мы принимаем особенно дорогих гостей, моих лучших друзей и замечательных композиторов», мы почувствовали, что это неспроста. Мне захотелось сказать: «Эдисон Васильевич, не надо никаких хвалебных тостов, Вы же знаете, что мы и так сделаем для Вас всё, что нужно». И тут Денисов стал говорить о выборах, о том, что нуждается в нашей помощи, что мы должны обзвонить всех ребят, всех организовать, чтобы кто-то его выдвинул в кандидаты на место председателя.
Я не очень во всё это вникала, тем более, что мы и так собирались всё это делать, а думала о том, как мне всегда не нравились его восхваляющие тосты, начиная с того первого, который он произнёс, придя к нам домой в первый раз в 1975 году, вызвав недоверие моего папы; и о том, как мы были разочарованы, когда в 1981 году он вдруг стал приглашать к себе Игоря Кефалиди и произносить в его честь такие же хвалебные тосты только потому, что тот стал заместителем Галахова и, тем самым, мог быть ему полезен. Единственное, что утешало, что «нужные люди» были ему нужны не только для себя, а и для, так сказать, общего «правого дела».
То, что Денисов хотел стать председателем Московского Правления Союза, нас не удивило и не вызвало никакого протеста — он был прирождённый лидер и прекрасный организатор. На этом месте он мог бы сделать много замечательного, и Союз композиторов мог бы стать совсем другим. Вот, когда он пытался баллотироваться в депутаты Верховного Совета — это нам показалось уж чересчур. Композитору нечего делать в политике. А когда он стал одним из трёх секретарей Союза Композиторов СССР, это возмутило многих его друзей — Альфред Шнитке даже заявил, что теперь он не будет подавать ему руки (сам Шнитке в своё время отказался от этого поста); Соня Губайдулина считала, что он совершил большую ошибку; и особенно бушевал Геннадий Рождественский, который стал трубить по всей Европе, что Денисов оказался карьеристом. На деле же это принесло Денисову больше вреда, чем пользы. Он, как всегда, надеялся, что сможет там «всё поломать» и проводить свою политику, но это оказалось, скорее, утопической идеей. Во-первых, он большую часть времени проводил за границей или в Рузе, а во-вторых, Хренников был не так прост, и, скорее, сам использовал Денисова в своих целях.
Выборы поначалу развивались даже более успешно, чем мы ожидали. В первом туре было множество кандидатов, но, к нашему удивлению, Денисов прошёл во второй тур вместе с Жорой Дмитриевым. Однако, Жора, видимо, готовился к выборам гораздо более серьёзно, и во втором туре победил Денисова с разницей в несколько голосов. Мы ушли из Дома Композиторов поздно с ощущением проигранной партии и головной болью.
Гораздо хуже было на камерно-симфонической секции, где Денисова не только не выбрали её председателем (на что мы надеялись), но даже тайным голосованием вычеркнули его из списка членов бюро. Тут мы решили, что нужно действовать и создавать своё собственное объединение. Так возник АСМ-2. (Е. Ф.)
1 марта 1990, Москва: Объединение наше возникло 17-го января, когда камерно-симфоническая секция не только не пожелала в своём большинстве выбрать Денисова председателем, но на голосовании вычеркнула его из 10 человек коллегиального правления. Мы собрались у нас дома и образовали актив объединения из 12 «апостолов» и Денисова во главе…
Вчера состоялось первое заседание нашего объединения АСМ. Пришло очень много народу — человек 60 и Денисов произнёс «тронную речь». Все, кажется, были несколько обескуражены довольно суровыми требованиями, которые будут предъявляться к желающим вступить к нам. В целом, было очень неплохо. Впервые мы почувствовали себя хозяевами положения в Союзе композиторов. Немного всё портил Коля Корндорф, который заявил, что узнал о своём имени в списке актива постфактум и со многим не согласен. Денисов, впрочем, его унял. Потом Денисов ушёл, а Корндорф вёл собрание, поскольку Дима (обоих Денисов назначил своими заместителями) показывал свою оперу «Жалобы Тэли», которую в июне поставили в Лондоне на фестивале «Альмейда». (Е. Ф.)
Примечания
© Елена Фирсова и Дмитрий Н. Смирнов / © Elena Firsova & Dmitri Smirnov
