Фрагменты о Денисове (Фирсова, Смирнов)/Часть I.5

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

Фрагменты о Денисове/Часть I.5
авторы: Елена Фирсова и Дмитрий Смирнов
Источник: http://homepage.ntlworld.com/dmitrismirnov/denfrag1.html

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: 1965—1986

1981

18 января 1981, Москва: Гости сидели у нас допоздна. Мы демонстрировали им музыку Пьера Анри и Денисова. (Д. С.)

28 января 1981, Москва: Вечером ходили к Денисову вместе с Мариной. Денисов был в благодушном настроении. Предложил мне делать клавир его оперы. Пролистал мою симфонию и сказал, что надо её подсунуть Рождественскому. Послушал Леночкины романсы и квартет — понравилось и то и другое, но романсы больше. Рассказывал, как Шнеерсон нападал на Виктора Белого за то, что тот по-хамски правил его «Диалоги» с Хачатуряном. Дал нам послушать «Солдат» Циммермана. Пытался смягчить наше агрессивное отношение к NN и сказал: «Его надо спасать». Под конец поставил нам записи пьес для механического пианино Нанкарроу, композитора, которого Лигети любит больше всего. Пока Денисов ходил на кухню, мы сыграли, стоявшую на пюпитре маразматическую пьесу для клавесина самого Лигети «Венгерский рок», которую тот подарил Денисову.

30 января 1981, Москва: Сегодня утром отправился в Зал Чайковского на репетицию Шнитке. В антракте Денисов подвёл меня к Рождественскому, представил меня и сказал, что я написал очень хорошую симфонию. Рождественский сказал:

— Не верю!

Однако он раскрыл партитуру и пролистал пару страниц.

Эдисон Васильевич продолжал:

— Я подробно посмотрел партитуру и рекомендовал подарить тебе.*

*Этот случай хорошо показывает, как Денисов всеми силами пытался помочь своим друзьям и коллегам, и в этом он был абсолютно уникален. Позднее мне передавали, что Рождественский спросил обо мне у Шнитке, и тот ограничился замечанием, что знает такого композитора, но конкретно с этим сочинением не знаком, отбив, тем самым, у Рождественского охоту раскрыть мою партитуру во второй раз. (Д. С.)

31 января 1981, Москва: Через час пойдём на концерт, где Марина делает вступительное слово и исполняются «Солнце инков» Денисова и «Да» Кнайфеля.* (Д. С.)

*31 января после концерта в Доме композиторов мы ехали в гости к Денисову в его машине вместе с художником Биргером. Биргер всю дорогу возмущался сочинением Кнайфеля «Да». Денисов вяло возражал. Чувствовалось, что он тоже не в восторге, но он слишком любил Шурика, чтобы открыто его критиковать. Когда мы вышли из машины и направились к дому, Эдисон Васильевич сказал:

— Мы с тобой уже устарели, Боря, и до такой музыки не доросли. (Е. Ф.)

1 февраля 1981, Москва: Вчера после концерта Денисов нас пригласил с к себе. Довольно долго я разговаривал с художником Борисом Биргером. Денисов спьяну сказал, проходя мимо нас, что я его лучший ученик и продолжатель. А Лена мне потом рассказала, что Денисов сказал о нас за столом:

— Дима и Лена — это мои такие друзья, которые, я уверен, что бы со мной ни случилось, всегда будут рядом. (Д. С.)

15 февраля 1981, Москва: Николас Сноуман сказал Лене, что Джейн Маннинг пела её «Сонеты Петрарки» в Лондоне в концерте Би-Би-Си, но когда — он не помнит, а запись с французским исполнением она может получить довольно скоро, так как он послал во Французское посольство «the big parcel», и он, надувая щёки, описывал этот «parcel» руками в воздухе… Про Денисова Николас сказал, что, по его мнению, в «Grand Opera» не удастся поставить денисовскую оперу, так как сейчас там собираются ставить оперу Мессиана. Зато есть возможность её поставить в Лионе. Он даже просил нас передать это Денисову. (Д. С.)

27 июня 1981, Москва: Сегодня я позвонил Денисову и спросил:

— Эдисон Васильевич, что Вы такое им сказали, что они тут же предоставили нам путёвки? Денисов обрадовался, что мы едем следом за ним. А Родовскому он сказал:

— Если Вы не дадите путёвки Диме и Лене, Вы сорвёте мою работу, связанную с международными заказами. Клавир он посмотреть не успевает, и думает захватить его в Сортавала. Приглашал нас к себе завтра после 16.00, чтобы дать нам журнал «NZ für music».* (Д. С.)

*В марте 1981 года Денисов приехал не несколько часов в Рузу и зашёл к нам в дачу (№ 30, называемую «Эталон»). Он сказал, что ему скоро срочно понадобится сделать клавир его оперы. Он уже договорился с издательством «Le Chant du Monde», что если мы сделаем его, нам заплатят приличные деньги. Мы сказали, что для него готовы сделать эту работу без всяких денег. Денисов извинился, что своим клавиром ему придётся отнять у нас много времени, а главное, придётся спешить — клавир понадобится уже в конце июня.

Опера была ещё недописана, третий акт был только начат. Денисов долго тянул с партитурой, и два первых акта дал нам только в конце апреля. Мы отложили все наши дела и сидели над клавиром почти два месяца с утра до ночи. Делать его было необычайно трудно. Партитура не укладывалась ни в какой клавир и, практически, не звучала на фортепиано. Я взялся за первый акт, а Лена за второй. У нас сразу же обнаружились разные подходы: Лена решила, в основном, охранять главные линии, заботясь о том, чтобы играть было не слишком трудно, я же старался вместить, по возможности, все детали партитуры с многочисленными пояснениями и добавлениями мелкими нотами.

Когда в конце мая Денисов просмотрел два первых акта, он одобрил мою работу, а про Ленину часть сказал, что её нужно доработать и всё привести к единому стилю. После этого Лена взялась за третий акт, следуя уже новым принципам, а я почти месяц переделывал второй, оставив нетронутыми всего несколько страниц. Мы много спорили из-за этого клавира, и поэтому он отнял у нас не только время, но и душевные силы. Когда мы закончили его, Лена вдруг обнаружила первые морщины у себя на переносице и сказала:

— Мы с тобой постарели на этом клавире. Пожалуй, мне не надо было за него браться.

Но, конечно, было очень интересно, как бы, проникать вглубь этой музыки, а, кроме того, мы приобрели богатый и полезный опыт.

В результате Денисов был доволен нашей работой, но потом, во время репетиций. Концертмейстер жаловался на переусложнённость фактуры, и позднее, когда Денисов сам делал русскую версию клавира, он многое упростил. (Д. С.)

29 июня 1981, Москва: Позавчера вечером к нам заявилась Лидия Давыдова с мужем Леонардом и с молодым человеком Юрой — музыковедом из Новосибирска. Мы два раза послушали «Сюиту зеркал» Волконского, а затем финал «Реквиема» Денисова. До прослушивания «Реквиема» Давыдова и Леонард всё время выказывали своё скептическое отношение к Денисову. После «Реквиема» они ничего не сказали. На следующий день поехали к Денисову за журналом. У него сидел музыковед из Америки Ларри Шнайдер. (Д. С.)

1 июля 1981, Москва: В ФРГ вышел журнал о Советской музыке, в котором три моих портрета и один Димин. Мой даже на обложке вместе с Денисовым, Шнитке, Соней, Шостаковичем, а также Хреном и Хачатуряном… На всё лето едем в Сортавалу отдыхать от клавира оперы Денисова, который мы делали по 12 часов в сутки более полутора месяцев. Причём, я почти за то же время сделала приблизительно 1/6 часть, а остальное — Дима. (Е. Ф.)

10 июля 1981, Сортавала: Итак, мы снова в Сортавала. Уже видели Соню (Леночка ходила с ней на купальню, пока я подгонял лодку), Денисова (он приглашал нас в гости к себе в 10-й пансионат и показывал уже проверенный клавир оперы) Довганя… и менее приятных людей.

11 июля 1981, Сортавала: Вчера мы пошли на полдник, где поговорили с Соней о NN. Затем подошли к Денисову (он помахал нам издали рукой, приглашая к себе) и уселись на ступеньках его дачи. Денисов стал говорить, что из него получился бы хороший кинорежиссёр — вот композитор вышел неважный, а режиссёр был бы отличный. Губайдулина сказала, что беда всех кинорежиссёров та, что они не чувствуют времени в кино, и потому не умеют строить форму. А разговор об этом зашёл, потому что Денисов спросил взял ли я фотоаппарат и кинокамеру сюда, как обычно, а я сказал, что с тех пор, как стал иметь дело с профессиональным кино, сам перестал снимать фильмы, но фотоаппарат взял. Денисов сказал, что ему всегда хотелось снимать фильмы, и я предложил ему себя в качестве оператора. Денисов пошёл купаться, а мы играть в пинг-понг.

После ужина мы зашли к Соне в дачу — она засела за свои книжки: «Буддийская философия» и «Stimmen» Танцера, а потом втроём с Денисовым прогулялись до Пергамента и обратно.

12 июля 1981, Сортавала: Вчера… после ужина мы не пошли на Пергамент — у Денисова разболелся живот.

14 июля 1981, Сортавала: Вчера… Денисов предложил прогуляться до Пергамента. Всю дорогу он был молчаливый. Скучный. Разговор не поддерживал: например, я собирался обсудить выставку «Москва-Париж» — он отделался общими замечаниями. Единственное. Что его занимало — это кабель-кишка, протянутая вдоль всей дороги пограничниками и так раздражавшая Денисова, что он несколько раз хватал и отбрасывал её за деревья, и грозил разорвать:

— Стукнуть её чем-нибудь — и всё, нет больше связи! — говорил он.

1Denisov81e.JPG
Eлена Фирсова Эдисон Денисов, Софья Губайдулина и Дмитрий Смирнов июль 1981, Сортавала. Фото © Дмитрия Смирнова

17 июля 1981, Сортавала: Позавчера… вечером нас пригласил Денисов зайти, поговорить. Одновременно он позвал Губайдулину. Чтобы она перевела ему письмо от директора «Peters’a». Погода стояла отвратительная, но Соня предложила погулять. Мы почти дошли до Пергамента, как у Денисова разболелся живот. Мы повернули, и тут прямо в лицо хлынул отвратительный холодный дождь. Мы решили, что если не выпьем водки, обязательно заболеем. Выпили, не заболели.

Вчера… вечером… погода исправилась, и мы дошли с Денисовым до Пергамента. Эдисон Васильевич сказал, что он, между прочим, написал Сонату для гитары в 3 частях. Кроме того, «от скуки» он инструментует «Без Солнца» Мусоргского, а Камерную симфонию ещё не начал. Он был в приподнятом настроении.

2 августа 1981, Сортавала: Вчера проводили Соню. Дождь хлестал и пол дня мы просидели в комнате,… а после гуляли с Денисовым по дороге.

3 августа 1981, Сортавала: Вчера после ужина мы прогулялись с Денисовым до Пергамента, а потом поехали кататься на лодке.

6 августа 1981, Сортавала: Денисов последнее время скучноватый. Музыка у него не пишется, а болячка даёт знать о себе каждый день. Один вечер, дней пять назад, он был как-то веселее обычного и всё шутил, что имеет влияние на классиков. Как-то он встретил Свиридова и тот спросил, куда он едет на лето. Денисов ответил:

— В Сортавала.

— Что-то давно я не был в Сортавала, — сказал Свиридов, — пожалуй, надо туда съездить.

А теперь, приехав сюда, он сообщал Денисову, что тот сподвигнул его на это предприятие. Денисов здесь много читает: «Неоконченные работы Пушкина» И. Фейнберга, биография Жюля Верна, мемуары сына Лескова, какой-то роман Дефо, стихи Блока и двухтомник «Александр Блок в воспоминаниях современников» — о последней книге он всё время говорит, восторгается мемуарами Веригиной и Зоргенфрея, возмущается Андреем Белым и Любовью Менделеевой. Говорил о том, что людям, окружающим великого человека, следует делать записи, и неплохо бы обладать при этом литературным талантом. Я подумал: как это прозрачно, не намекает ли он на то, чтобы мы с Леной стали фиксировать все наши с Денисовым разговоры. Впрочем, я, наверное, ошибаюсь, и Денисов ничего такого не имеет в виду.

7 августа 1981, Сортавала: Вчера вечером решили идти на Пергамент. Кнайфели долго копались, и Эдисон Васильевич выходил из себя от нетерпения. Он снова говорил о том, что он читает, и возмущался воспоминаниями Горького. Сегодня за завтраком Денисов сказал, что собирается дать нам второй том воспоминаний о Блоке. По дороге к его даче он опять говорил об этой книге. Ему не понравились воспоминания Ахматовой и Пастернака — в них ничего нет и плохо написано:

— И вообще, Блок был далёк от акмеизма.

Я попытался сказать, что стихи Ахматовой или Мандельштама имеют, на мой взгляд, мало принципиальных отличий от стихов Блока.

— Но Блоку был совершенно чужд маньеризм.

— А что Вы понимаете под маньеризмом?

— При чём тут, я понимаю? Вы, наверное, Дима и сами знаете, что это такое, а не знаете — прочитайте!

— Но, — я продолжал сопротивляться, — Ахматову и Мандельштама нельзя сводить только к акмеизму.

Тут Денисов стал определять, что такое акмеизм, и я не запомнил точно его фразы. Но всё сводилось к тому, что у них есть холодное любование словами, неестественное позирование, чего Денисов терпеть не может, а у Блока этого нет. Три четверти Мандельштама Эдисон Васильевич не может читать, а одна четверть — замечательная поэзия. Но у Блока — а он прочёл только что два тома его стихов — порой попадаются просто плохие рифмы. И он просто не может понять, как это получилось у поэта с таким вкусом и, в основном, такими естественными и замечательными рифмами, не уступающими пушкинским. Протягивая нам том воспоминаний о Блоке, Денисов ещё раз повторил, что здесь масса хорошего, например, воспоминания Зоргенфрея или Нолль-Коган.

— Когда встречаются разговоры, я их пропускаю — они, чаще всего, выдуманы. Только, когда разговоры записаны тут же — это очень интересно.

Эдисон Васильевич удивился, что нет воспоминаний ни одной женщины, с которыми у Блока были романы — в этом замечании у Денисова тоже сквозила нотка возмущения.

— Ну, мы пойдём. Вы, наверное, будете сочинять?

— Не знаю, может быть что-нибудь поделаю.

— А что, музыка не пишется?

— Нет, я ничего не начал, у меня всё время побаливает. Может, почитаю роман Дефо. А вы что будете делать? Пойдёте в лес?

— Может, и пойдём. Сейчас, правда, уже поздно.

— В лес никогда не поздно.

— Дима сегодня всё-время куда-то торопится, — вставила Лена.

— А куда Вы, Дима, торопитесь? На обед, на ужин летите, будто куда-то опаздываете.

— А я опаздываю. Совершенно не могу сидеть и руку сосать, как это делают некоторые. Когда я буду так делать — значит я сошёл с ума или у меня депрессия.

— У Вас уже, Дима, появляются некоторые симптомы сумасшествия, ну, не сумасшествия, а такого сдвига, — сказал Денисов со смехом. — Например, Вы всё начинаете путать.

— Это у меня всегда!

Эта тема всегда немного веселит Денисова, и Лена её энергично поддерживает и рассказывает ему, как я всё путаю про своих родителей или стал ей доказывать однажды, что Олег Чухонцев — это артист с Театра на Таганке.

9 августа 1981, Сортавала: Два дня назад после ужина мы отправились к Пергаменту уже без Кнайфелей — они пошли в творилку… Почему-то заговорили о Сочи, и Денисов сказал, что в Сочи он никогда не был. Был только в Крыму (в Курпатах) два раза, и самое сильное впечатление — это вонь от туалетов… Днём получили открытку от Марины на латинском языке… Денисов сказал. Что самое остроумное — ответить ей тоже на латыни… Нас выручила Яна Чайковская, сказав, что за её столом сидит специалист по латыни и древнегреческому. Денисов засмеялся:

— Лучше всего попросить её написать на древнегреческом…

Сегодня по дороге из леса зашли к Денисову, так как я не видел его за завтраком, а вчера у него сильно болел живот, так что он даже не пошёл на Пергамент. Но Денисов сказал, что вчера часов в 10 у него боль прошла и сегодня не болит, а на завтраке он был, только очень рано. Сейчас пытается работать. Мы пошли — не стали ему мешать.

10 августа 1981, Сортавала: Вчера, выходя из столовой, я заметил на скамейке Денисова, разговаривающего с Абрамским.

— Дима, идите сюда, Вам тоже будет интересно послушать, садитесь, Александр Саватьевич рассказывает о Рославце.

Вскоре подошла Лена и тоже села рядом, но Александр Саватьевич поворачивался в сторону Денисова, тем самым, отворачиваясь от нас, и его слова не всегда до нас долетали.

Денисов всё время задавал наводящие вопросы, желая услышать о Рославце что-нибудь хорошее, но Абрамский упорно повторял, что Рославец был одиозной фигурой, такой же, как В. Блюм — цензор, который запретил исполнение в Америке его, Абрамского, сочинения; что это был низенький человечек с лицом чиновника, всегда пьяный и развязный, кое-как одетый. Шла о нём дурная слава, а после того, как Абрамский от Мясковского что-то узнал о Рославце, то решил, что вообще лучше всего избегать его. Музыка у Рославца была — умеренный модернизм. Но зато потом он стал писать примитивно и безвкусно. Абрамскому говорили, что Рославец с Блюмом развалили, уничтожили Ассоциацию.

Денисов с чуть обескураженной улыбкой слушал и всё время вставлял реплики, надеясь направить Абрамского на противоположное течение, говорил, что в ЦГАЛИ он нашёл несколько интересных теоретических работ Рославца: о композиции, о ладах, о Моцарте и ещё о чём-то — всё в рукописи, а также несколько замечательных сочинений, например, Симфонию, первые 20 страниц которой вырваны и утеряны. Абрамский недоумённо пожимал плечами:

— Рославец и хорошая музыка? Это у меня никогда не ассоциировалось. Я не могу отделить личность человека и его музыку.

Из разговора выяснилось, что Абрамский не любит Стравинского и Шёнберга. О Прокофьеве Денисов сказал, что тот был плохим человеком, и больше всего его отталкивало высокомерие Прокофьева.

— Вот уж, — рассмеялся Абрамский, — ни капли этого не было. Он был приятнейший человек, заводила в компании, душа общества.

— Но в нём была слишком большая неприятная деловитость.

— Это было, — подтвердил Абрамский, — у него была такая черта, что бы ни было, в 11 часов Прокофьев исчезал — ложился спать. Все спрашивали: «Где Прокофьев? Куда он делся?» Очень был организованный человек… Рославец был ещё неприятен тем, что в гости его не позовёшь, и он никогда не пригласит.

— С кем бы поговорить, кто хорошо знал Рославца? — спросил Денисов.

— Шебалин его хорошо знал, поговорите с ним. Половинкин его знал — с ним поговорите, — с улыбкой приговаривал Абрамский, распрощался: — До следующего разговора! — и ушёл.

Мы пошли вместе с Шуриком по дороге к Пергаменту…

— Дима, — спросил Шурик, — как сегодня сказал Свиридов?

Днём, когда мы сидели на нашей веранде, я услышал, как Свиридов громко крякнул, высоко поднял руку и крикнул показавшемуся вдалеке Бойко:

— Ростислав Григорьевич, я даю Вам титул «Король мармышки»! Мы тогда очень посмеялись, особенно веселился Кнайфель. Денисов же выслушал это без тени улыбки.

Вообще я заметил, что многие вещи, считающиеся остроумными, ничуть не трогают и даже, кажется, раздражают Денисова. Я вспомнил, что когда-то я заставил Лёньку Бобылёва сыграть и спеть в присутствии Денисова романс «Наш фирменный поезд Россия» с аккомпанементом из второй (до минорной) прелюдии ХТК-I. Мне он казался верхом остроумия, но Денисов даже не улыбнулся, и мы с Лёнькой почувствовали себя как оплёванные. Однако Денисов очень веселится, когда вспоминает свои общежитские проделки: они капали на слепого вокалиста воду и убедили его, что течёт лампа. Тот ходил жаловаться к коменданту:

— Опять лампа течёт!

Или заставляли его лазать по верёвке в окно — убедили того, что в коридоре разобрали полы. Или надевали в пальто своего приятеля — в отверстия для пуговиц — огромный висячий замок, и тому приходилось надевать и снимать пальто через голову. При таких рассказах глаза у Денисова делаются озорными, а сам он становится страшно довольным. Вот и теперь, когда я сказал, что сосед мой перевёл моё послание Марине на китайский, Денисов весь засиял от удовольствия…

Денисов получил сегодня кучу писем, 2 из-за границы.

11 августа 1981, Сортавала: Мы играли в пинг-понг, когда Денисов подошёл к нам и сказал, что письмо из Франции оказалось от Аллы Демидовой.

После ужина втроём отправились к Пергаменту, и я завёл разговор о NN. Весь обратный путь от Пергамента мы шли под проливным дождём и промокли до нитки.

12 августа 1981, Сортавала: Позавчера перед тем, как идти на Пергамент, Денисов стал мне жаловаться, что с Симфонией у него ничего не получается — он её отложил, потому что морально к ней не готов:

— Нельзя писать симфонию просто так, между делом.

— А что, — спросил я, — Вы пишете теперь вокальный цикл на Блока?

— Откуда Вы знаете?

— С фортепиано?

— Да. Теперь Вы всё разузнали.

Вчера мы снова пошли на Пергамент, и Денисов уже жаловался, что и с циклом у него не очень-то идёт. Очень быстро утомляется, и получается как-то не очень хорошо.

13 августа 1981, Сортавала: Вчера мы нажарили грибы, поставили на нашей террасе стол, на стол водку. и пригласили наших соседей Якова Михайловича и Римму Николаевну. Пришёл и Денисов — ему скучно, делать ничего не хочется, хотя и надо написать массу писем, кроме того его расстроил Митька, заявив, что ему здесь надоело, и он уезжает с ребятами в Москву, где собирается, якобы, заниматься на флейте, — а здесь он не может, видите ли, — но, конечно, там его прельщает пустая квартира, а Эдисон Васильевич представляет себе, что он в этой квартире натворит.

14 августа 1981, Сортавала: Вчера вечером перед походом на Пергамент зашли к Денисову и на столе увидели пухлую рукопись.

— Ого, — сказал я, — уже 48 страниц отгрохали!

— А кто Вам позволил смотреть? Я не знал, что Вы зайдёте, а то бы спрятал, — приговаривал Денисов с довольным видом, пряча рукопись. — Я думаю написать 24 романса. Стихи, в основном, из «Снежной маски» — они не такие известные, на них мало кто писал. Пишу, чтобы не скучать — что-то надо делать. Но некоторые получились ничего, по крайней мере, не хуже, чем в Пушкине или Баратынском. Когда музыка получается естественно, без нажима — я доволен.

15 августа 1981, Сортавала: Вчера с Денисовым и Шуриком пошли на Пергамент. Денисов был молчалив, только, когда мы с Шуриком отстали, сказал Лене, что Артёмову жена «пробила» пластинку на «Мелодии». Об этом ему сказала жена Бойко.

16 августа 1981, Сортавала: Вчера после ужина пошли с Денисовым до Пергамента. Денисов сказал, что уже написал 12 романсов.

— Но Вы, Дима, снова будете разочарованы.

— Но я надеюсь, что это будет лучше, чем циклы на Баратынского и Пушкина. Всё-таки, мне кажется, что это Ваши худшие сочинения.

— Это лучшие мои сочинения. Они приближаются к тому типу музыки, который я сейчас считаю своим идеалом. В них есть момент ностальгии.

— Неужели Пушкинский цикл Вам нравится больше «Реквиема»?

— Пушкинский цикл более точное сочинение. В «Реквиеме» есть неровности.

— Значит, я просто не дорос до понимания этой музыки.

Денисов снова стал говорить о соответствии музыки и стихов, что на Пушкина никто не написал лучше Глинки «Я помню чудное мгновенье» — всё остальное не Пушкин; что никто не выразил Есенина лучше, чем Свиридов (несмотря на качество музыки) — Свиридов полностью соответствует Есенину; что романсы Тарнопольского на Блока никакого отношения к Блоку не имеют, и романсы Раскатова на Баратынского также не имеют отношения к Баратынскому — в них есть маньеризм, которого нет в естественных стихах Баратынского; что ему понравились романсы Белорусца на Маяковского — и на Маяковского, оказывается, можно писать естественно; что ему нравятся романсы Пейко на Кедрина, но не нравятся романсы Свиридова и Пейко на Блока.

17 августа 1981, Сортавала: Вчера перед походом на Пергамент я сбегал за фотоаппаратом… К нам подошла жена Бойко (Абелян) и я сфотографировал её рядом с Денисовым и Леной. Подошла жена Светланова и Денисов сказал ей, что его живот первый день совсем не болит. По дороге на Пергамент Денисов сказал, что Митьку ему не удалось уговорить — два дня он с ним не разговаривал, но Митька всё равно решил уехать. Завтра утром он уезжает.

Утром Денисов сказал, чтобы мы садились к нему за стол… Перед обедом у столовой мы встретили Денисова, беседующего со Свиридовым. Он представил нас Свиридову… Эдисон Васильевич сказал нам за обедом, что выложил Митьке почти все деньги (50 рублей) — это после того, как он говорил, что не даст ему ни копейки.

18 августа 1981, Сортавала: Вчера вечером вместо Пергамента Денисов предложил пойти к нему — у него от уехавшего Митьки осталось несколько копчёных щук.

21 августа 1981, Сортавала: Вчера после ужина немного прошлись с Денисовым. Он уже написал 17 романсов — осталось 7. Денисов доволен композицией своего цикла — очень складно подобраны стихи, будто сами представляют собой цикл, хотя и взяты из разных циклов. То, что он уже написал, идёт 40 минут… Перед сном зашли к Шурику. Он повторил фразу, сказанную мне Денисовым двумя часами раньше: «Дима, такое впечатление, что ты чем-то озабочен» (Денисов говорил «Вы»). Я и сам чувствую, что озабочен, но причины не вижу…

Сегодняшний день похож на вчерашний… Денисов сделал нам выговор за 10-минутное опоздание на обед (но не очень серьёзно).

22 августа 1981, Сортавала: Позавчера, когда мы возвращались от Шурика, встретили Денисова. Он снова жаловался на живот и говорил, что, кроме камней, подозревает у себя ещё что-то, намекая на рак.

Вчера Шурик предложил погулять и, дойдя до села, мы встретили Денисова — он уже дошёл до Пергамента и торопился назад к телефону — на 10 у него заказан разговор с Митькой… Сегодня за обедом Денисов говорил, что цикл у него пошёл медленнее, потому что стал исчерпываться, а надо всё время придумывать что-то новое.

23 августа 1981, Сортавала: Вчера вместе с Таней, Шуриком и Эдисоном Васильевичем ходили к Пергаменту… Сегодня Денисов сказал, что пытается заниматься. В свободное время он читает «Сто лет одиночества» Маркеса.

24 августа 1981, Сортавала: Вчера ходили к Пергаменту, и я снимал фотографии, а Шурик кино и слайды. Денисов очень смешно передразнивал меня, как я привередничаю в столовой, и мы хохотали:

— Это безобразие! Совершенно несъедобно! Света! Как Вы нас кормите! Это же невозможно есть! – и т. д. Сегодня утром снова вернулась скверная погода. Денисов сказал, что он не очень рвётся заниматься, но делать больше нечего… За обедом Эдисон Васильевич сообщил, что написал сегодня маленький романс — странички две. Боится, что не успеет здесь закончить цикл — осталось пять дней.

25 августа 1981, Сортавала: Вчера вечером собирались пойти к Пергаменту, но дождь запер нас на Денисовской террасе. Денисов прочёл нам отрывок из письма Биргера — эпиграф к статье Биргера о выставке «Москва-Париж» (из Гоголя): «Э! — сказали мы вместе с Петром Ивановичем». Денисов мне сказал, что здесь за два месяца я, наверное, ноты писать разучился.

— Да, разучился, — ответил я, — придётся Вам снова меня учить.

— Это не я, это Вас Карен Хачатурян научил, — шутил Денисов.

— Да он меня учил! В основном, демонстрировал мне порнографические журналы с мужским сексом.

— Может быть, он хотел тебя соблазнить? — спросил то ли Шурик, то ли Лена.

— Просто он доказывал, что он армянин, — сказал Денисов. — Вы об этом напишите в своих мемуарах, Дима… Поразительно, как ему дали госпремию!

В 9 часов Шурик с Эдисоном Васильевичем отправились смотреть программу «Время»…

26 августа 1981, Сортавала: Вчера пошли к Пергаменту и на пол пути встретили возвращающегося оттуда Денисова. Заговорили про инструментовку. Я вспомнил, как приятно было оркестровать Баха по типу шёнберговских оркестровок в классе Денисова. Лена вспомнила, как Раков не любил своих учениц.

— Правильно, — сказал я, — женщинам место на кухне.

Лена согласилась и привела в пример Котлярскую:

— Вот, она хорошо училась…

Денисов подтвердил: она делала у него в классе хорошие инструментовки.

— …а после нескольких неудач, — сказала Лена, — после статей про Эдисона Васильевича и Н. Н. Сидельникова…

Разговор перешёл на Сидельникова, и Денисов сказал, что Волконский дружил с Колей, но за композитора его не считал.

— Наверное, — сказал я, — Волконский был высокомерным и никого, кроме себя, не считал за композиторов.

— Нет, — сказал Денисов и виновато улыбнулся, — единственно. Кого Андрей считал композитором — это меня. (Мы засмеялись). Ни Шнитке, ни Губайдулину он не жаловал.

Денисов пошёл смотреть программу «Время».

27 августа 1981, Сортавала: Вчера у Денисова собрались в половине 10-го. Эдисон Васильевич сказал, что, наверное, мало грибов — ведь нас 9 человек. Я в шутку спросил:

— Вы себя считаете за человека?

Эдисон Васильевич уцепился за эту фразу и целый вечер время от времени повторял:

— Я даже не человек, Вы же меня за человека не считаете, — и т. д.

Шурик интересно рассказывал про Мончика Волкова. Я спросил:

— Он был приятный человек?

— Нет, — сказал Шурик, — резко неприятный, но умный и с железной хваткой. У него есть какие-то потрясающие материалы об Ахматовой — он общался с ней в Репино (как и с Дмитрием Дмитриевичем).

Денисов закончил сегодня свой цикл «На снежном костре» — 24 романса. Вчера я пролистал 23 (последний был написан сегодня с завтрака до обеда). Спьяну понял я немного, но впечатление производит для музыки Денисова довольно серое. Это, действительно, похоже на циклы на Баратынского и Пушкина. Эдисон Васильевич говорил, что в стихах часто делает купюры и заменяет слова (так в последнем романсе выкинута последняя строфа), и каждому романсу сам придумывает название. В Пушкинском цикле он ещё больше делал текстовых изменений.

28 августа 1981, Сортавала: Вчера за ужином Денисов сказал, что к нему приходили Мартыновы и сидели 2 часа. Эдисон Васильевич с Володей спорил о религии, а с Таней (Гринденко) говорил о религии. Таня ему взахлёб ругала Вторую симфонию Шнитке. Прошлись с Денисовым до Пергамента.

29 августа 1981, Сортавала: Вчера к Пергаменту ходили с Шуриком без Денисова. Денисов засел за телевизор. По дороге много говорили о Денисове. Оказывается, Эдисон Васильевич показывал Шурику свой последний цикл — он играл, Шурик пел. Шурику не понравились многие концы романсов (грубоватые), но он постеснялся сказать об этом Денисову.

Вечером звонили: Денисов — Митьке, Лена — маме, а Шурик — Тане. Я привязал верёвочку к бороде Шурика, и Лена её дёргала — всем это очень понравилось, в том числе и Шурику.

Сегодня Денисов пошёл с нами за грибами — он первый раз в этом году выбрался в лес.

30 августа 1981, Сортавала: Вчера вечером гуляли к Пергаменту и Денисов, отвечая на Леночкины вопросы, рассказал, что отец его, Василий Григорьевич, умер, когда Денисову было 11 лет, и Эдисон Васильевич его плохо помнит, так как последние 3 года он жил не с ними (в Томске), а в Новосибирске; что у него были две бабушки, и одна из них (папина мать) их воспитывала мягкими методами — дети её плохо слушались.

Перед сном жгли костёр около Денисовской дачи, пили водку, Денисов говорил, что не хочет никуда уезжать.

Утром проводили Денисова и пошли в лес за грибами. (Д.С.)

Лето 1981, Сортавала (записано 1 января 1982): Лето в Сортавале было спокойное и приятное, как всегда, но мне всё же не хватало юга — моря и солнца. Очень мило общались с Соней Губайдулиной в июле, а в августе приехали Шурик с Таней. Денисов был, как всегда, два месяца, и у него всё время болела печень. В конце была очень тихая лесная прогулка втроём с Денисовым в лес за грибами по дороге к Красавице. (Е. Ф.)

5 сентября 1981, Москва: Около издательства встретил Денисова и Марину Львовну[1]. Эдисон Васильевич выглядит хорошо, говорит, что несколько дней ничего не болит. Собирается ехать на «Варшавскую осень». Перевёл мне французское письмо — там только уведомление о получении нот моей «Серенады». Денисов сказал, что ещё Дмитриев[2] написал для этого конкурса...[3]

Я попросил Денисова отвезти меня в «Мелодию»[4].

8 сентября 1981, Москва: Да, вчера звонил Денисов и сказал, что Рождественский прочёл в «Советской музыке», что у Лены есть «Tristia», и хочет иметь партитуру. Лена отвезла сегодня партитуру в Консерваторию и положила её в Денисовский журнал.

11 сентября 1981, Москва: Утром позвонил Денисов и спросил Лену:

— Ну как, Вам Хренников ещё не звонил?

Оказывается, он получил копию письма, посланного Хренникову устроителями фестиваля музыки женщин-композиторов, где просили прислать партитуры и данные о Лене и Соне. Про Рождественского Денисов сказал, что тот изучал партитуру пол часа, восхищался и заявил, что обязательно запишет это на пластинку. [Этого, однако, не произошло.]

13 сентября 1981, Москва: Вечером сходили в Курчатовский клуб на «Идеального мужа» — фильм довольно посредственный, и музыка Денисова сильно мешала, кроме куска для клавесина с ударными, который был весьма кстати.

5 октября 1981, Москва: Вечером вчера мы были у Денисова. Вначале я помог ему починить настольную лампу, без которой он долго мучился, но сам починить не мог. Преподнёс ему пластинку[5]. Дали ему летние фотографии — он был доволен, особенно двумя: где он с Леной и Шуриком, и где он со мной. Потом пришли Серёжа Павленко со своей новой девицей и Витя Екимовский. Денисов в тетрадочку записал названия их новых камерных сочинений, чтобы потом вставлять их в концерты. Затем слушали их опусы для 12 саксофонов. Денисов сказал, что оба сочинения написаны на высоком профессиональном уровне, однако, в обоих формальный материал, чувствуется, что они написаны по заказу — поэтому не было внутренней необходимости для их написания, и третье, что в них «торчит приём» — очень, по-моему, верные замечания. Зная возможности обоих композиторов, по словам Денисова, от них можно было бы ожидать более яркого материала, однако, в разговоре со Шнитке, которому он тут же позвонил, Денисов отозвался об этих сочинениях с большим воодушевлением. Со Шнитке они обсуждали безобразную статью (вернее, комментарий к статье) Корева. Оказывается, Шнитке написал Кореву ответное письмо. Денисов пригласил Альфреда во вторник в свой класс, чтобы продемонстрировать ученикам его Вторую симфонию.

Я попросил перевести с французского отрывок из книги «История флейты» и Денисов зачитал любопытные сведения: оказывается, уже в 1785 году существовал трактат «Двойные и тройные звуки на флейте», а также в Японии, например в театре «Но» уже в течение долгого времени применяются эти эффекты[6].

Денисов показал нам только что купленные им книги: Стихи Соллогуба, 3-й том Блока и Дневники Танеева. В последней я прочёл какие-то скучные сведения: когда он встал, куда пошёл, когда вернулся домой и т. д. Я подумал, что и в моих дневниках немало таких «необходимых сведений». Не дай Бог, если они попадут в печать.

7 ноября 1981, Москва: Вчера побывал у Николаевского… Он усадил меня пить кофе и… рассказал, что Денисову отказали в характеристике для поездки во Францию. Хренников сказал ему. Что ни его, ни Шнитке не будет никуда пускать — нужно, чтобы на Западе играли другую музыку.

14 ноября 1981, Москва: В среду (11 ноября) Баранкин предложил мне составить вокально-инструментальный сборник Денисова… В пятницу 13-го с утра пошли в театр «Современник» — пьеса «Кабала святош» с музыкой Денисова и декорациями Биргера.

19 ноября 1981, Москва: Концерт, на котором должны были исполнять мои «Песни судьбы» (23 ноября) Мильман отменил по глупой причине — он обиделся на Денисова, что тот составляет концерты такие же, как у него. Денисов предложил мне вставиться в субботу 21-го.

Примечания

  1. М. Л. Березовская, секретарь камерно-инструментальной редакции в Издательстве «Советский композитор».
  2. Георгий Петрович Дмитриев, московский композитор.
  3. Речь идёт о швейцарском конкурсе Королевы Мари Жосе (The Queen Marie José International Prise for Musical Composition) , проходившем в том году во Франции, где я, как это выяснилось позднее, получил 2-ую премию. (Д. С.)
  4. Имеется в виду магазин грампластинок на Новом Арбате.
  5. Пластинка произведений молодых московских композиторов с Камерным концертом № 1 для флейты и струнных Лены и моим Соло для арфы вышла на фирме «Мелодия».
  6. В то время я писал статью о новых возможностях деревянных духовых инструментов. (Д. С.)


© Елена Фирсова и Дмитрий Н. Смирнов / © Elena Firsova & Dmitri Smirnov