Хроника текущих событий/35/13

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

Хроника текущих событий — выпуск 35/13
{{#invoke:Header|editionsList|}}


You are reading ХРОНИКА ТЕКУЩИХ СОБЫТИЙ, ВЫПУСК 35, 31 марта 1975 г.
previous file: XTC3512 this file: XTC3513 Next file: XTC3514


ПРОЦЕССЫ ПРОШЛЫХ ЛЕТ

Последнее слово Ильи ГАБАЯ на суде (Ташкент, 19 января 1970 г.).

Хотя со времени суда над Ильей ГАБАЕМ и Мустафой ДЖЕМИЛЕВЫМ (Хр.12) прошло уже свыше пяти лет, последнее слово ГАБАЯ на суде лишь недавно получило хождение в самиздате. Не претендуя на полное изложение содержания этого яркого человеческого документа, нижеследующие выдержки из него могут служить хорошей характеристикой нравственной позиции его автора.

«Я привлекаюсь к уголовной ответственности за то, что открыто поставил свою подпись под документами, в которых излагалось близкое мне отношение к некоторым фактам нашей жизни. Иметь свое отличное от официального мнение по вопросам внутренней и внешней политики — завоевание более полуторавековой давности. Я думаю, что ради этого естественного права и совершались в предшествующие века самые приметные действия: штурмовали Бастилию, писали трактаты о добровольном рабстве или «Путешествие из Петербурга в Москву». Страны, не придерживающиеся этих законов жизни, в настоящее время выпадают из общей нормы. Это признает и Конституция нашей страны, предоставившая своим гражданам свободу совести, слова, демонстраций. Тем не менее время от времени появляются одни и те же оговорки, позволяющие квалифицировать недовольство, несогласие, особое мнение как преступление…

Возникает… вопрос: почему официальная точка зрения обязательно общенародная? Неужели для достижения всеобщего блага необходимо было в порыве единомыслия считать Тито палачом и наймитом империализма, кибернетику — лженаукой, генетику — прислужницей фашизма, а творчество Шостаковича — сумбуром вместо музыки? Или народу для достижения его счастья крайне необходимы были вакханалии 37, 49 и 52гг.?…

Почему время от времени недовольные отправляются в отдаленные места? Потому что именем народа говорят люди, считающие лучшим медицинским снадобьем бараний рог и ежовые рукавицы? Или потому что… «протест не согласуется с нашими традициями»? В этих случаях обычно возражают: мы судим не за убеждения, а за распространение клеветы. Стало быть, за два преступления: за то, что лжешь, клевещешь, и за то, что эту ложь делаешь всеобщим достоянием. Против подсудности таких поступков не решился бы возражать ни один человек, тем более что на нашей памяти немало доказанной клеветы. В этом случае можно было бы ожидать какого-то судебного решения по поводу прозаика Ореста МАЛЬЦЕВА и драматурга МДИВАНИ…, профессора СТУДИТСКОГО…, художников КУКРЫНИКСЫ, журналистов ГРИБАЧЕВА и КОНОНЕНКО… Но названные лица поют благополучно новые песни, приспособленные к новым временам, народилась смена молодых и ретивых ненавистников, но на скамье подсудимых время от времени оказываются все те же люди, не укладывающиеся в традиции постоянного безудержного ликования.

Клеветать — на всех языках и во все времена означало говорить то, чего не было. А в ходе следствия ни один факт не был проверен и опровергнут. Я отрицаю, что документы, которые я писал или подписывал, носили клеветнический характер… У меня не было… никаких мотивов для распространения клеветы. Мне, я думаю, не свойственно общественное честолюбие, но если даже предположить, что я писал из политического тщеславия, то трудно логически увязать открытое, за своей подписью, обращение к общественности с извращением легко проверяемых фактов… Что касается распространения, то… убеждения, на мой взгляд, это не только мысли, в которых человек убежден, но и мысли, в которых он убеждает. Доверительным шепотом, под сурдинку сообщаются воровские взгляды или сплетни, но уж никак не открытые взгляды. И если речь шла только о том, давал ли я читать то, что писал и подписывал, то следствие могло и не утруждать себя: открыто подписанное обращение к общественности предполагает, что будет сделано все возможное, чтобы документ этот дошел до адресата…

Во многих документах, автором или соавтором которых я себя считаю, поднимался вопрос о том, что в практике общественной жизни последнего времени прослеживаются тревожные аналогии со временем так называемого «культа личности»… В документах говорится о том, что в последнее время вокруг развенчанной фигуры СТАЛИНА появился ореол… В свет одна за другой стали выходить работы, доказывающие прозорливость и мудрость СТАЛИНА… Если даже допустить, что… действия его способствовали всеобщему благу, все равно… никакое количество стали на душу населения не может быть индульгенцией за душегубство, никакое материальное благосостояние не вернет жизнь 12 миллионам людей и никакая зажиточность не сможет компенсировать свободу, достоинство, личную независимость… Если взять всерьез на вооружение саркастический совет великого русского писателя: «Какое основание прибегать к слову „свобода“, коль скоро есть слова, вполне его заменяющие: улучшение быта», да при этом закрыть глаза на действительные условия жизни сталинского времени,— СТАЛИН как символ бараньего рога и дешевой водки может действительно показаться высшим воплощением государственной мудрости и справедливости. Но в этом случае расхожие лжеистины поте снят выстраданные цивилизацией представления о гуманности, в этом случае будет происходить постоянная утрата моральных прав, и если новым поколениям будет успешно внушено, что тридцатые годы — годы трудовых успехов и только, то кто сможет отказать другой стране в благоговейном воспоминании о времени, когда тоже с избытком хватало и силы, и веры, и почитания, и энтузиазма, и страха, и зрелищ, и стали на душу населения…

Культ СТАЛИНА — это не просто вздорное языческое суеверие. За этим стоит опасность торжества мифической фикции, оправдание человеческих жертвоприношений, ловкая подмена понятия свободы понятием быта…

В деле есть свидетельства моего оптимистического настроения во время XXII съезда. Напоминая об этом, я ни в коем случае не хочу подчеркивать свою лояльность. Истина требует честного признания, что эти настроения — следствие присущей мне восторженности и склонности к иллюзиям. Если я говорю об этом, то только для того, чтобы объяснить, для чего я писал и подписывал такие письма, хотя заведомо знал безнадежность таких действий. Я не хотел и не хочу оказаться в положении людей предшествующих поколений, которые не заметили исчезновения десятка миллионов людей. Я убедился в том, что короткая историческая память и постоянная готовность к ликованию — лучшая почва для произвола и что названные миллионы в конечном счете слагались из тех единиц соседей, сослуживцев, добрых знакомых, которых ежедневно теряли взрослые люди 37 года…

Подменять спор тюрьмой — это значит бросать вызов людям, остро почувствовавшим жуткое каннибальство нашего века и постоянно напоминать им о его каждодневной возможности… Если усталость или чувство безнадежности заставит меня когданибудь решиться на пилатство — я перестану уважать себя…

Некоторые из документов затрагивают или специально рассматривают вопрос о крымских татарах. Я не татарин и никогда не жил и не стремился жить в Крыму, но у меня есть, я убежден, серьезные личные основания принимать этот вопрос близко к сердцу. Я хорошо помню последние годы СТАЛИНА, когда я особенно остро ощутил полную беззащитность человека национального меньшинства. Ведь антисемитизм того времени… вызвал к жизни самые дремучие и злые побуждения, и когда сегодня я иногда слышу, как рассуждают о татарах люди, которые, как сейчас, помнят нашествие Батыя на Рязань, я возвращаюсь мысленно ко времени своих личных обид перед лицом этой самоуверенной и неразумной силы… Позволю себе заметить: если бы действительно татары перешли на сторону немцев — это было бы трагической ошибкой народа, но не давало бы никому права распоряжаться их родиной. Ведь не пришло же никому в голову заняться переселением румын, венгров или итальянцев. Но факты свидетельствуют, что это не только огульное обвинение — это прямая ложь…

Крымско-татарский народ продолжает оставаться в состоянии морального и физического угнетения, по отношению к нему допускаются циничные, бесчеловечные надругательства… Я рад хоть в малейшей степени разделить с татарским народом честь его мужественной и справедливой борьбы.

Несколько слов о Чехословакии: к акции пяти держав я относился и отношусь однозначно — как к интервенции и произволу сильных держав… Председатель Национального Собрания Чехословакии говорил в те дни: «Государство и его суверенитет, свобода, развитие наших дел и безопасность и существование каждого гражданина подверглись смертельной опасности. Мы должны были вести спор под тенью танков и самолетов, которые оккупировали нашу страну». Я полагал и полагаю, что государственные деятели Чехословакии имели большее основание для квалификации своих внутренних дел, чем наши журналисты. Изменение в руководстве Чехословакии не может изменить моих взглядов точно так же, как не влияют на мои убеждения перестановки в руководстве нашей страны…

Я должен, наконец, специально остановиться на своих заметках «Еще и еще раз» и «Возле закрытых дверей», которые с разных сторон затрагивают важный для меня вопрос о том, что такое общественное мнение. Обе заметки — отклики на арест, а потом и на осуждение группы демонстрантов. Эти люди… выступили против произвола сильной державы и убедили меня еще раз во мнении, что истина подтверждается не массовыми собраниями, что она не может быть выведена никаким организованным количественным подсчетом… Я не ставил своей целью противопоставить интеллигентов народу, культивировать глубоко чуждое мне высокомерие. Я просто писал о том, что действия 5 людей, обладающих, с одной стороны, твердым знанием существа дела и, с другой, мужеством поступить в соответствии с этим знанием и убеждением, вытекающим из него, а не применительно к обстановке, выражают действительную позицию общественности…

У меня долго хранилась газета 1936 года. Шел в это время процесс Смирнова, Эйсмонта и др., и рабочие ряда заводов требовали смертной казни этим, ныне полностью оправданным, людям. Спекуляция на словах «Рабочий», «Народ» и т. д. развязывает в известных случаях темную стихию классового чванства… Томас Манн писал: «Мы знаем, что обращаться к массе как к народу — это толкнуть ее на злое мракобесие… Чего только не совершалось на наших глазах и не на наших глазах именем народа! Именем Бога, именем человечества или права такое бы не свершилось». История нашей страны знает немало подтверждений этих выстраданных слов…

Сознание своей невиновности, убежденность в своей правоте исключают для меня возможность просить о смягчении приговора. Я верю в конечное торжество справедливости и здравого смысла и уверен, что приговор рано или поздно будет отменен временем».


You are reading ХРОНИКА ТЕКУЩИХ СОБЫТИЙ, ВЫПУСК 35, 31 марта 1975 г.
previous file: XTC3512 this file: XTC3513 Next file: XTC3514