Участник:Инна Фидянина-Зубкова/Песочница

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к: навигация, поиск

Перейти на главную страницу автора со стихами и сказками: Инна Фидянина-Зубкова


Инна Фидянина-Зубкова
Инна Фидянина-Зубкова/Песочница
attawra-inna@mail/ru
* 14 ноября 1970(19701114), родилась в п.Мгачи Сахалинская обл.
Российская поэтесса и сказочница
живёт в г.Долинск Сахалинская обл.


У меня есть несколько сказок стихами. Тут я попробовала их превратить в прозаический текст. Интересно, будет ли это читаемо?

Сказки из стихов в прозу

О том как богатыри на Москву ходили


Сказка первая. Тут она в стихах: О том как богатыри на Москву ходили

Новая сказка, новая ложь:
где быль, где небыль — не поймёшь.


Глава 1. О том, как наши ели во Кремле засели


  Жил да был богатырь. Так себе богатырь, ни умом, ни силою не горазд.
Все так и говорили: «Странный богатырь. Не богатырь, а богатырешка, что увидит, то и тырит.»
А что стырит, то и съест. А как съест, так и подрастёт. Вот так подрастал богатырь, подрастал да и подрос. Стал, как башня матросска, не богатырешка, броский!
Это и есть у сказки начало. Кот дремал, бабка вязала. Я расстраивалась ни на шутку, по Кремлю ходили мишутки, а по площади Красной бабы ряженые. Не, нам таких даром не надо!
Ведь мы расстегаи растягивали, притчи, былины слагивали да песни дурные пели о том, как ёлки и ели заполонили все огороды, встали, стоят хороводом, в лес уходить не хотят.
Звали мы местных ребят. Те приходили, на ели глядели, но выкорчёвывать их не хотели, а также плевались жутко, во всём обвиняли мишуток и уходили. В спины что-то мы им говорили. В ответ матерились ребята.
Жизнь как жизнь, за утратой утрата.
  А ели росли и крепли, доросли до Москвы и влезли прямо на царский трон. Стала ель у нас царём.
А как стала, издала указ: «На ёлки, ели не лазь! Кто залезет, тот и исчезнет совсем.»
Вот жуть то! Указ раздали всем от мала до велика.
Вот и ходи, хихикай о том, как наши ели во Кремле засели.
А тем временем ёлки с подворий вытолкали тёлку, быка, кур, свиней, козлят. Мужики на елях спят, на хвойных кашу варят, шалаши меж веток ставят и хнычут, казаков на помощь кличут.
Казаки, казаки, казачата, смешны, озорны, патлаты прискакали до Москвы и в разгул у нас пошли, ряженых московских баб стали звать к себе в отряд.
Мужики, мужики, мужичишки плюнули в свои кулачишки и на Киев-град косясь, айда звать богатырят:
— Богатыри, богатыри, богатыречочки! Мы тут хилы, яки дряблы мужичочки. Приходите вы к нам ножками аршинными вырывайте ручоночками длинными эти ёлки, ели проклятущи. Пусть уж лучше трон займёт мишуще да медведица с кучей медвежат. Наши детки жить на елях не хотят!
А бога-бога-богатыри как раз шли из Твери да в свой стольный Киев-град тырить там ... да всё подряд!
Услыхали тако диво: ели стали жить спесиво! И решили посмотреть что в Кремле ещё спереть.
Развернулись и пошли бога-бога-богатыри. От Твери и до Кремля один, два да три шага.
Вот дошли до Москвы бога-бога-богатыри и устали. Стеною ели встали.
— Что же делать, как же быть? Надо б пилами пилить иль с корнями вырывать. Всё работать, не плевать! Ай чего-то неохота. Эт рутинная работа, ни война и ни сечь, надо б силушку беречь, — отвечают великаны. — Тут помогут лишь Иваны. Кличьте лучше мужиков, им сподручней ломать дров.
Мы потёрли свои лбы:
— Ведь Иваны — это мы! Надо б, братцы пилы брать, не подмога эта рать. Эта рать, которой надо Сто кило ещё в награду злата, серебра собрать. Не, нам столько не украсть да из царской, из казны. А ну, в свой Киев брысь, пошли!
Ну вот, ушли богатыри. А мы за пилы, топоры и на лес пошли войной. Что ни Ванька, то герой! Допилили до Кремля, устали.
Ели, пихты стеной встали и ясно дали нам понять: «Кремлёвский лес нельзя ломать!»
И к этому слову, приказу мишутки из леса вылазят да рычат на нас сердито: «Наша площадь. Всё, забито, — и пошли напролом. — Мужичью бока намнём!»
  Итак, бока были намяты, богатырешки прокляты, и на века те ёлки, ели во Кремле нашем засели с медведями, мишутками.
А это уж ни шутки вам: искать во всём виноватых и без того поломатых простых Иванов мужиков.

/Я стих пишу. Живу без снов. Сейчас придут, повяжут. А повязав, накажут, на каторгу отправят жить, на Сахалин. Вот там дружить и буду я с медведями да с лисами — соседями./


Глава 2. Женитьба Алеши Поповича


  Это всё была не сказка, а присказка.
Ай перекинем мы свой взгляд да на славный Киев-град, где сказка только начинается.
Богатырешка венчается на бабе русской, наполовину белорусской, пополам буряткой и на треть с Молдовы братской.
Хорошая была свадьба, скажу я вам! И как бы ни чесалась вша по бородам гостей, да и у князя нашего Вована, но и тот не нашёл изъяна на том пиру почёстном.
В бою потешном, перекрёстном меж брательничками богатырями складывались рядами почему-то простые крестьяне, то бишь, мы с вами.
Вот так складывались мы и ложились, а потом вставали и бились за трон могучий:
— Ну, кто из нас, Иванов, круче?
Крутым сказался дед Панас: он два, три слова недобрых припас и на княжеский трон взобрался; как сел, так и не сдался до самых тех пор, пока князь Вован не вышел во двор и богатырей не покликал.
Богатырешки лики еле как оторвали от браги и как вдарят с размаху! В общем, осталась от Апанасия горка дерьма.
Тут умная мысль в голову князя пришла: — Надо бы идти Московию брать, ведь куда ни глянь во дворе, везде рать!

                       * * *
  Вот тут-то сказка только-только начинается.
Значит, богатырешка венчается. Ай и обвенчаться не успел, ждёт Алешку нашего удел — скакать до самого севера, русичей ложить ой немерено!
Ой намеренно на святую Русь пойдёт войско, рать ни за что помирать, ни про что погибать, в бою кости класть да суровые, ни за рубль, ни за два, за целковые.
Как свадьба у Алешки кончается, так и войско, рать собирается. Это войско, рать нам на пальчиках считать:
Илья Муромец да крестьянский сын; Чурило Пленкович с тех краёв чи Крым; Михаил Потык, он кочевник сам; Алексей сын Попов хитёр не по годам; Святогор большой богатырь гора; а Селянович Микула оротай (плуг, поля); ну и Добрыня Никитич рода княжеского.
И чтоб за трон не бился, был спроважен он князем киевским да в Московию. — Пущай там трон берёт. Вот и пристроим его, да женим на княжне сугубо здоровой из Мордовии иль с Ростова!
  А Настасья дочь Петровична рыдала, мужа молодого провожала Алешу свет Поповича куда-то на погибель иль на свадьбу новую к патлатым русским не побритым мужикам сытым, пьяным прямо в хлам!
Алешка, тот тоже рыдает, на погибель его отправляют иль на новую сытую свадьбу:
— Там, Настасьюшка, справим усадьбу и на север жить переедем, две усадьбы на зависть соседям, одна в Киеве, а другая в Москве!
— Хорошо что ты женился на мне! — Настенька сладко вздохнула. Мужу в котомку впихнула яиц штук пятьсот, кур жареных восемьсот, тыщу с лишним горбушек хлеба и то, на что нам глядеть не треба, платочек ручной работы — памятка от жены. В охотку сядет, всплакнёт, нос вытрет, супружницу вспомнит и выйдет мысль дурна да похабна. В общем, заговорён платок был троекратно.


Глава 3. Воевода Микула Селянович


  По-тихому дружиннички собрались. Со дворов всё, что смогли, прибрали: кур, свиней да пшена в дорогу, в общем, с каждой хаты понемногу.
Крестьяне, конечно же, матерились. На недоброе отношение богатыри дивились. Но ту злобу мужичью волчью терпели молча, уводя телка последнего с сарая. Что поделаешь, доля плохая у былинных детин могучих.
И на обещания: «Жить будете круче!»
Селяне не реагировали. Вздохнули богатыри и двинули на севера холодные. Одно радовало, шли не голодные.
Хорошо ли, худо шли, расскажем далее.
Марш-бросок вроде не до Израиля, но всё же, прокорми ка эти рожи!
Поэтому Микула Селянович, наш аграрий, по харе каждому вдарил и на котомки богатырские навесил стопудовые замочки, а с вином бочки за пазуху смело засунул и впереди дружинушки двинул.
Нет, Микулушка, конечно, не тиран: ежедневно он к обеду был пьян и спал под берёзкою крепко, а его дружина обедала, так как ключик легко доставался.
  А как Селянович просыпался, так всё начинал сначала. Замочки пудовые закрывал он, с вином бочки кидал за пазуху и вперёд ускакивал, конским хвостом размахивал.
На милю вперёд бежал: «Ай, могол там не скакал?» — бачил.
Богатыри судачат:
— Вроде Муромец Илья воеводой был всегда.
Но история — дело тонкое. Сегодня ты на коне, а завтра звонкие кандалы на ноженьках, цепи.
Держись поэтому крепко за уздечку, степной богатырь. Поезжай позади да смотри: не бегут ли за вами черти — бедовестники, вестники смерти.


Глава 4. Богатыри в гостях у бабы Яги


  Долго ли, коротко шла рать, нам неинтересно.
Вдруг выходит из леса, из самой глубокой чащи Чёрт и глаза таращит: «Вы куда это, витязи ратные? На вас копья, мечи булатные, да кобылы под вами устали. Отдохнуть не желаете?»
— Да, да, притомились, наверно. Где тут, Чертишка, таверна?
«Дык поблизости есть избушка на курьих ножках, в ней дева (старушка) пирогами всех угощает да наливает заморского чаю, а потом печь по чёрному топит и в баньке парит приблудных, мочит.»
Раззявили рты служивые:
— Тормози, Микула, дружину! — орут Селяновичу с эхом. — Утомились братья твои, приехали.
Что поделаешь, с солдатнёю спорить опасно, на кол посадят, съедят припасы. Развернул воевода процессию к лесу в поисках бабьего интересу.
Подъезжают к избе, заходят. Там баба-краса не ходит, а лебёдушкой между столов летает, чаю заморского разливает в чаши аршинные, песни поёт былинные. На скатертях яств горами, капусты квашеной с пирогами навалено до потолочка.
— Как звать, величать тебя, дочка?
Девица-краса краснеет да так, что не разумеет имени своего очень долго:
— Кажись, меня кличут Ольгой.
— Ну, Олюшка, наливай нам свой заморский чай! Выпили богатыри, раскраснелись. Глядь во двор, там банька алеет, истоплена дюже жарко. Дров бабе Яге не жалко.
Не жалко ей и самовару. Мужам зелье своё подливает да приговаривает:
— Кипи, бурли моё варево; плохая жизнь, как ярмо, пора бы бросить её; хорошая жизнь, как марево; был богатырь, уварим его!
Воины пили чай и хмелели. Лишь Потык, прислушался он к напеву, бровь суровую нахмурил, в ус мужицкий дунул, усмехнулся междометием, насупился столетием и подумал о чём-то своём. Мы не узнаем о том. А посему «сын полей» не пил, пригублял да в рукав отраву выливал.
А баба Яга, то бишь Олюшка, как боярыня, ведёт бровушкой, глазками лукавыми подмигивает, ласковым соловушкой пиликает речи свои сладкие.
Брательнички падкие на бабью ворожбу, рты раззявили, ржут!
Алеша Попович хочет Ольгу до колик, норовит идти в опочивальню. Губы жирные вытирает платочком шёлковым, вышиванным, супружницей в дорогу данным.
А как губки жирные вытер, так в деве красной и заметил две-три глубокие морщины,
 глаз косой и вместо груди вымя. В обморок упал, лежит, молчит.


Глава 5. Драка богатырей у бабы Яги


А гульбище богатырское гудит.
«Если есть богатырь, будет драка; если есть на свете честь, то её сваха в кулачных боях похмельных да в сценах сладких, постельных. Народится сынок — богатырчик тебе вот! А коль снова девка, значит, все на спевку. Гой еси, гой еси, ходят бабы, мужики по дорогам, по дворам сыты, пьяные в хлам! Если есть богатырь — будет драка; если есть на свете честь, то её плаха навсегда на планете застрянет: не хотели мы пить, но тянет!» — пели воины такую песню, и жизнь казалась им неинтересной.
Тут встал Святогор и сказал, казалось с гор:
— Была бы баллада, но как-то не надо; была бы идея, да брага поспела; выходи ка, Илья, дратися, коли делать больше нечега.
И поднялся Илья Муромец да закричал, как будто с Мурома:
— Гой еси, добры молодцы! Да не перевелись богатыри на земле чёрныя пока что. Кто не битися, махатися, тот под столом валятися, — и пошёл на Святогора в бой кулачный.
«Что ж ты делаешь, мальчик! — с неба, вроде бы, всплакнули боги. — Ты пошто полез на сына бога Рода, да на брата родного Сварога. Но куда тебе, прыщу, завалить вон ту гору?»
Но богатырь Илюша Муромец, то ли от ума, а толь от тупости, взял лежащую рядом дубину и по ноженькам Святогора двинул. Сразу подкосился богатырь-гора. Это из-под ног ушла черна земля.
И упал богатырь, и не встал богатырь.
«Второй лежит, — Яга подумала и дров в печурку подсунула. — Гори, гори, моя печка, всё сожги, оставь лишь колечко обручальное с пальца Алешки.»
Мужики, мужики, мужичочки медовухой заткнули дышло, вот тут-то дух богатырский и вышел из нашей дружины. Эх вы, былинные! Развалились и лежат, в ладоши хлопать не хотят.
Лежит и Михайло Потык, но глаз у него приоткрыт, да думу думат голова: «Что за нечисть нас взяла?»
А дева Ольга-краса в каждую руку взяла по одному богатырю и тянет к баньке, да в трубу запихивает, старается.
Потык хотел было подняться, поднатужился, не смог, от усилия аж взмок. Нет, не получается.
Девка к нему приближается, берёт за ноженьку, волочёт к пороженьку и бросает прямо в печь.
— Ух и смердит же человек! — Ольга голосом страшным ругается, в бабу Ягу превращается и на палец кривой надевает колечко.


Глава 6. Настасья посылает соколика на помощь


 Ёкнуло у Настасьи сердечко, привиделось ей что-то страшное: муж в огне, а кольцо украдено злющей бабкой лесною.
Настя кличет молодого зачарованного соколка и просит у птицы она:
— Ты лети, мой сокол ясный, в беде лютой муж прекрасный. Ты лети, спеши, спеши, потуши огонь в печи да колечко верни обручальное.
Покружился сокол, в дорогу дальнюю пустился стрелы быстрее!
Пока он летит, немеют рученьки у Михайло свет Потыка, горит рубаха. Печь уж в жар вошла. Поднатужился былинный богатырь, заревел, как медведь иль хан Батый, да согнул свои ноженьки длинные и в печурке разогнул аршинные. Затрещала печь, ходуном пошла.
Тут нелёгкая птичку принесла. Глянул сокол, тако дело, в рот водицы набрал смело ни много ни мало, а бочечку стопудовую, бабки Ёжкину воду столовую. Подлетел к баньке да вылил в трубу всю до капли воду ту.
Потухла печка, погас огонь, вывалились богатырешки вон: выкатились и лежат, подыматься по-прежнему не хотят.
Баба старая Яга от расстройства стала зла. Нет у неё силы, истратила, на воинов всю потратила. Плюнула и сквозь землю сыру провалилась, в самый тьмущий ад опустилась. Пошла силу у чёрта выпрашивать.
Сокол ясный не спрашивал у Настеньки разрешения, он тоже сквозь землю метнулся стрелою в ад: «Наши в огне не горят!» и следом за бабкой в самое смердово зло, в бесстрашный бой «кто кого»?


Глава 7. Михайло Потык и кот Котофей


 Тем временем в баньке у Ёжки не красные девы-матрёшки парятся, песни поют, а великаны водицу пьют. Сильные могучие богатыри не в ратном бою полегли, а от яда бабьего спят вечным сном.
И мы б не узнали о том, да Потык богатырь-гора не испил он яду до дна, поэтому пошевелился, поднялся, пошёл, расходился, раскидал злую печь на кусочки, поплакал над братьями, ночью собрался уж их хоронить.
«Не спеши ты могилы рыть! — пташка синичка сказала и в ухо Михайлушке зашептала. — Там у бабы Яги в светлице, стоит чан, в нём живая водица; только воду ту сторожит чёрный кот, он на чане спит.»
Пошёл Потык в светлую горницу, нашёл чан, на нём кот коробится — когти вывалил и шипит.
Михаил ему говорит:
— Ах, ты кот-коток, шёл бы ты на лоток; мне водица нужна живая, дай ка я её начерпаю.
А Чернушка кот-коток прищурил хитро свой глазок и говорит: «Мур-мур, мур-мур, люб мне твой Илюша Мур, а поэтому сему я отдам тебе воду, но с условием одним, Ёжку вместе победим. А как? Узнаешь позже. Бери что нам не гоже!»
Ой набрал Потык воды, сощурив глаз (нет два, нет три) и пошёл к дружинушке своей.
«Воду в рот им лей, не жалей!» — птичка синичка трещала. И о чудо, дружинушка оживала.


Глава 8. Соколик и баба Яга в аду


  Но что же там в страшном аду? Бабка Ёжка схватила метлу и летит вниз, к центру земли, туда, где огонь развели черти с чертенятами рогатыми, патлатыми.
Ясный сокол несётся вдогонку! Старушка приметила гонку да стрелой калёной помчалась. И с кем бы она ни встречалась на своём мимолётном пути, успевала всем бошки снести!
Наконец, у котла приземлилась, долго в костёр материлась, чёрта звала лохматого. И его, конечно же, матами!
Вышел чёрт да спрашивает: «Чего ты не накрашена?»
Спохватилась тут Ягуся, обернулась девкой Дусей.
— Лучше? — глазик скашивает.
«Да, вечность нас изнашивает, — бес вздохнул и лоб потёр. — Тебя чего принёс тот чёрт?»
Дуся льстивенько сказала:
— Я без силушки осталась, дай мне силушку, дружок!
Чёрт открыл в груди замок, вынул силу и подал: «Евдокиюшке б я дал даже сердце и себя. Бери силу, вон пошла!»
Дуська силушку схватила, на себя вмиг нацепила и давай расти, расти — выросла аж из земли и стала могучей, как грозная туча. Тут ей стало тяжко — палец распух бедняжка, на который кольцо надела Алешкино.
Топнула Дусенька ножками, нож достала булатный, отрезала палец и сразу в бабушку превратилась, в маленькую такую. Забилась под ракитов кусток, потому как соколок уже клевал её в темечко.
После подобрал колечко и к хозяйке полетел. Хоть Алешка кольцо и хотел, но сокол знал лишь Настасью. Чего тут уж сделаешь? Здрасьте!
Ну а бабушка Яга тихо в дом к себе пошла новые козни обдумывать, чинить баньку, подкарауливать новых русских богатырей.
А кот-коточек, котофей сбежал от бабкиных костей прямо в лес, лес, лес, лес — ловить мышей да там их есть.
А соколик, соколок колечко лихо доволок, опустился на окно: "Тук-тук!"
В горенке темно, хозяйка плачет и рыдает, своего мужа поминает.
«Ты не плачь, не горюй, жена, жив, здоров твой муж! На, проверь сама,» — кинул на пол соколик колечко.
Покатилось оно за печку.
Полезла Настя его доставать, а там блюдечко. Надо брать. Схватила девонька блюдце, протёрла тряпочкой. Тут-то и показало оно Алешку. Жив, здоров, с друзьями и кошкой бредут по лесу куда-то. Лошадей потеряли. Ай, ладно.


Глава 9. Баба Яга и Илья Муромец
 

— Ах, вы сильные русские богатыри! Недалеко ль до горя, беды. Куда путь держите, на кого рассчитываете, кому хвалу-похвальбу поёте, о чём думу думаете, почему пешие, а не конные? — старичок лесовичок, тряся иконой, спрашивает наших пешеходов.
— Потеряли, батяня, подводу, и теперь мы не конные, а пешие, — удальцы поклоны отвесили.
— Знаю, знаю я горе, беду. Подводу вашу ведут баба Яга с сотоварищами на старое, древнее кладбище. Там коней ваших спустит в ад и пойдут на них скакать бабы Яги приятели черти.
— Не видать лошадям смерти! Что там за сотоварищи? Мы им выколем глазищи.
— Кыш, Хлыщ и Малыш ростом с гору. Я вам покажу дорогу.
Разозлились богатырешки и вдогонку! Только пыль забилась под иконку у старичка лесовичка.

                                      * * *
Волен мужик, не волен, а богатырь тем более.
Бежит дружина (дрожит аж Инна), бабу Ягу проклинают, московских князей вспоминают недобрым словом: «Обяжут те нас пловом?»
Дошли, наконец, до полянки, где разбойничье гульбище-пьянка. Кыш, Хлыщ и Малыш ростом с гору едят, пьют день который. Замочки с харчей богатырских скинули, с вином бочоночки выпили, и жуткие песни поют.
— Погоди, не спеши, уснут, — Илья Муромец тормозит дружину. — Спящих с земельки сдвинем и быстро опустим в ад.
Час прошёл, а воры спят. Лишь баба Яга у костра сидит, сторожит сама. Но с бабой проклятой тягаться — каково это, знают братцы.
Тут кот-коточек, котофей вдруг прыгнул к бабке: «Мне налей, хозяйка, чарочку вина; сбежал я от богатыря, устал, замучился совсем, он бил меня; налей скорей!»
— Черныш нашёлся! — бабка плачет. — Скорей иди ко мне, мой мальчик, (а сама совсем уж пьяна) попей, лохматый, со стакана, — и чарку подносит коту.
Лакает кот, плюёт в еду какой-то слюной нехорошей. Яга ест вместе с ним: — Ох сложно тягаться с духом мужицким! Напущу на них чёрта побиться, — вымолвила ведьма, уснула.
Фыркнула кошка, дунула обратно к нашей дружине: «Берите воров, былинные!»
Богатыри, богатыри, богатыречочки, нет, не хилы они, яки мужичочки! И у них хорошо так вышло: берут они спящих за дышло, раскручивают да под землю кидают прямо в котлы, где варят черти грешников лютых: — Пусть и эти уснут тут!
А Муромец бабу Ягу берёт и сжимает в дугу. Да расправив плечи былинные, размяв свои ручки аршинные, закинул ведьму на Луну. Там и жить ей посему. /Но об этом другая сказка, «Баба Яга на Луне» — подсказка/.


Глава 10. Сон Микулы Селяновича


  Устремились воины к коням! Лишь Селянович Микула прямиком к харчам и к бочоночкам своим винным, потрогал, пощупал и вынул чарочку, выпил остатки, наземь упал да уснул сладко-сладко.
И приснилась ему родная деревня с полями, пашнями, с селью да кобыла своя соловая и соха любимая, кленовая. Будто идёт он, пашет, народ ему издали машет. Ой и кудри у Микулы качаются, земля под сапогами прогибается.
Навстречу ему богатырь идёт оборотень Вольга, меч булатен несёт. Тормозит возле пашни да спрашивает:
— Зачем муравушку скашиваешь? Эй ты, мерзкое оротаюшко, пошто пашешь от края до краюшка нашу Русь такую раздольную? Ты мужицкую душу привольную не паши, оротай, не распахивай, ты сохою своей не размахивай, дай пожить нам пока на воле, погулять на конях в чистом поле!
Вздохнул Микулушка тяжко, пот холодный утёр бедняжка, кивает башкой аршинной:
— Эх, богатырь былинный, пока ты на коне катаешься, шляешься да прохлаждаешься, плачет земля, загибается, без мужика задыхается! — и дальше пошёл пахать от края до края Русь-мать.
Оборотень Вольга задумался: «Землю нужно пахать, но не думал я, что от края до края надо её испохабить. Ах, ты пахарь похабник!» — и пошёл мечом на оротая. Осталась лишь горка крутая от нашего оротаюшки.
«Так пахать или не пахать, как вы считаете?» — голос с неба спросил задумчиво.
Микула в ответ: «Дык умер я,» — и проснулся в поту холодном пьяный, злой и голодный.
А как наелся, задумался крепко: «Порубаю тебя, чи репку, сын змеиный Вольга Святославович!»
— Ты чего расселся там, Селянович? — машет ему дружина. — Собирайся, в путь уж двинем!


Глава 11. Последний бой Микулы Селяновича и Вольги Святославовича


  Запрягли коней богатыри, кота с собой взяли, пошли. Идут, о подвигах богатырских гутарят, о Москве-красавице мечтают.
Вдруг кони фыркают, останавливаются. Войску нашему сие, ой, не нравится. А там, в ракитовых кустах, на змеиных тех холмах отдыхает, кашу варит, веселится Вольга со змеёй сестрицей.
Та ругает вольную волю, обещает спалить все сёла да великие грады, а церкви в пепел-дым обратить, на вертел надеть стариков, жён, их деток, а мужей полонить и в клетку!
Ой да раздулись ноздри богатырские. Микула Селянович фыркнул, меч булатен достал и с размаху отрубил башку змеище сразу!
Покатилась голов в костёр-кострище.
Озверел тут Вольга, матерится на Селяновича лютым матом:
— Не мужик ты, не казак, а чёрт горбатый!
Закипела кровушка богатырская у обоих разом, и битися они пошли друг на друга. У лошадок стонала подпруга.
Ой как бились они, махались, три дня и три ночи дрались, три дня и три ночи не спавши, не одно копьё поломавши, три дня и три ночи не евши секлись, рубились похудевши.
Устали дружиннички ждать чья победит тут стать?
Плюнул Добрыня, поднялся:
— Давно я, братцы, не дрался в боях кулачных, перекрёстных - забаву помню на пирах почёстных.
И пошёл, как бык, на оборотня.
Подмял под себя он Вольгу. Тот лежит ни дых, ни пых.
— Завалил змея на чих!
И взмолился тут Вольга Святославович:
— Отпусти меня, Добрыня, славить буду твоё имя по селениям, по градам. А со временем я породу змеиную забуду, киевским богатырём отныне буду, в дальние походы ходить стану. Хошь луну? Её тебе достану!
— Ты не трогай луну, дружище, там Яга корявая томится, пущай она там и будет. А породу твою забудем. Так и быть по сему, будь нам братом.
Лишь Селянович хмурится:
— Ладно, посмотрим на его поведение, — и набравшись терпения, попыхтел тихонечко рядом.
Маленьким, но могучим отрядом богатыри на Московию двинули. Кота Вольге за пазуху кинули:
— Пущай оборотень добреет!
Месяц на небе звереет, красно солнышко умирает, дружина на Кремль шагает.
А в Кремле ёлки и ели на века, кажись, засели и вылазить не хотят, греют пихтой медвежат.


Глава 12. О том как Чурило Пленкович без нас женился


Пришла дружина на место.
Сели, ждут:
— Мож, зреет тесто?
— Что же делать, куда плыть?
Нужно елочки пилить.
Тащат пилы мужики:
— Айда, былиннички, руби!
Но злые ёлки, ели заговор узрели, кличут ряженых баб: «Надо киевских брать!»
А бабы ряжены, рты напомажены, в могучий выстроились ряд, гутарят песни все подряд да поговорки приговаривают, дружинничков привораживают.
Вот дева красна выходит вперёд да грудью на Чурилу прёт, говорит слова каверзные, а сама самостью, самостью:
— Ты не привык отступать, ты не привык сдаваться, тебе и с бабой подраться не скучно, но лучше всё же на князя ехать, руками махать и брехать, мол, один ты на свете воин! Я и не спорю, поезжай хоть на князя. Всё меньше в округе заразы! Но до меня доехать всё-таки надо, я буду рада копью твоему и булату, а также малым ребятам и может быть, твоей маме, дай бог, жить она будет не с нами.
Чурило на девушку засмотрелся, в пол-рубахи уже разделся, кудри жёлтые подправил, губы пухлые расправил и к невестушке идёт да котомку несёт.
Глядь, они вдвоём ушли в далеки, чужи дворы, и их боле не видали. Ходят слухи, нарожали они шестьсот мальчишек Нет, ну это лишек!


Глава 13. Тяжёлая битва за Кремль


Остальные воины с войском ряженым спорили:
— Уходите отсель, бабы, мы припёрлись не для свадеб. Ай да ладно, на одну — Добрыню сватать за княжну, девицу очень знатную. Расступитесь, чернавки, отвратные!
А после попёрли на лес:
— Есть у нас тут интерес! — и бились они, махались, ёлки пилили, старались.
Три года и три дня воевали.
/Сколько ж елей тогда полегло? Узнаем мы, наверно, не скоро, потому что сжёг амбарну книгу снова царь русский последний да нонешний./
Ну а покуда шёл тот бой, без совести мужик по России шлялся и над Муромцом изгалялся:
— На лесоповале великан наш батюшка, вот куда былинну силу тратит то! — подтрунивал народ над подвигами смелыми.
И смеялся б по сей день он, но сумели мы отодвинуть, оттеснить те ёлки, ели.
И казалось бы уж всё!
Но захотели отстоять свои права медведи, вылезли из бурелома и навстречу нашим воинам идут, ревут да плачут: «Пожалейте вы нас, сирых. С нашей властью всё в природе было справедливо. На снегу следы лежат красиво: где мужик пройдёт, где зверь лесной. Всё видно. А и задерёшь кого, то не обидно.»
Рассвирепели вдруг богатыри, вытащили штырь земной оси...
У, сколько тогда медведей полегло при ярком свете у стен кремлёвских могучих! Бог устал считать их туши с тучи.
Вот из полатей выходит Михайло Потапыч, выносит он корону царскую: «Простите, люди добрые и отпустите! Я не ел ваших детушек малых и не трогал хлопцев удалых, девы красной не обидел, а на троне сидел и видел, как крестьян бояре топтали. Бояр сечь, рубить! Они, де, твари.»
Тут бояре гуртом сбежались, отобрали корону, и дрались за неё тридцать лет и три года. Ишь, потом на трон взошла порода с простой фамилией Романовы. О таких не слыхали вы?


Глава 14. Свадьба Добрыни Никитича, а Настасья Петровична снова посылает соколка


 Ну а пока бояре рядились, вояки в баньке помылись, приоделись в рубахи шелковые, с голытьбы собрали целковые, чтоб женить Добрыню на Настасье Микуличне — не на княжьей дочке, и не с улицы, а на полянице удалой почему-то. Но об этом пока не будем.
А тем временем, телега катила, прохожим всерьёз говорила: «Ай люли-люли-люли, не перевелись бы на Руси княжий род и барский, да в придачу царский!»
И медведь последний на дуде играл.
«Эт не царско дело!» — мохнатого хлестал скоморох противный, набекрень колпак.
— На кол их обоих, если что не так!
Весёлая была свадьба, однако, с пиром почёстным, где драка гоголем бравым ходила и дробила тех, кого не убила стрела чужеземца.
Нунь Сердце у Настасьи Петровичны ёкнуло, тарелку волшебную кокнула, как Алешу хмельным увидала.
Разозлилась она, осерчала, кликнула сокола ясного:
— Лети, спеши, мой прекрасный! Выручай из беды, из напраслины муженька моего несчастного. Пущай домой воротится, тут есть на кого материться. А пиры ведь наши не хуже. Да и киевский князь получше бояр московских купеческих. Возвращается пусть в отечество!
Топнула девушка ножкой, брякнула серёжкой и сокола в небо пустила. Тот с невиданной силой полетел, помчался к былинным.
Через три дня он был у дружины. Опустился на стол самобраный, нарёкся гостем незваным и стал потчеваться, угощаться да пенным пивком баловаться.
А как наелся, напился, вставал средь стола, матерился: «Ах ты, чёрт Алешка окаянный, в чужом доме холёный, званный сидишь на пиру, прохлаждаешься. Супруга твоя убивается, ждёт мужа домой скорее. Час от часу стареет!»
Как услышал богатырь слова такие, вставал со стола:
— Плохие, ой да поганы мы, братцы, пора нам домой собираться!
Домой так домой. Чё расселись? Богатыри оделись, обулись попроще, походно. Взглядом уже не голодным московские земли окинули и к Киеву-граду двинули.
А кота с собою прибрали, пригодится ещё голодранец с нечистью всякой бороться. Добрыня же пусть остаётся. Ну и Пленкович Чурило остался, за ним бегать никто не собирался.
Ай да шесть богатырей, ай да шесть ратных витязей через луга, поля, леса перешагивают, через реки буйные перескакивают, озёра глубокие про меж ног пускают. В общем, от края до края Россию-мать обошли. На заставу родную пришли.
А на заставушке богатырской Василий Буслаев с дружиной границы свято оберегают, щи да кашу перловую варят. Вот те и ужин. В пору не в пору, а нужен.
— Вы столовайтесь, вечеряйте, а я поскачу к Настасье! — сказал Попович, откланялся. На кашу всё же позарился. И прямоезжей поехал дорожкой.
Вот к жене он стучится в окошко. Та выходит, супруги целуются (раззявила рот вся улица) и в покои идут брачеваться.
Ну и нам пора собираться да по домам расходиться. Пусть мирно живёт столица, ведь пока Кремль стоит, мы дома.
/До свидания, я автор Зубкова./



Сказка вторая

Баба Яга на Луне и Илья Муромец


Сказка вторая. Тут она в стихах: Баба Яга на Луне и Илья Муромец

Глава 1. Начало сказки

Я выхожу на сцену и начинаю рассказывать сказку про бабу Ягу. А там сидят гусельники развесёлые, песни поют. Моё внимание переключается на гусельников и на себя любимую. Я говорю:
 — Ай вы, гусельники развесёлые, слушайте сказы печальные, сказы веские, о том как ни жена, ни невестка я, а бедняжка и мухи садовой не забидела, человека не убила, не обидела, тихо, мирно жила, никого не трогала, ходила лишь огородами, ни с кем никогда не ругалась, в руки врагам не давалась, имя своё не позорила и соседей не бранила, не корила. Но почему-то муж меня бросил, а любовник характер не сносил, убежала от меня даже собака, и с царём не нуждалась я в драке, он сам со мною подрался, как залез, так и не сдался. Вот сижу брюхатая, маюсь, жду царевича и улыбаюсь. А вы, гусельники, мимо ходите! Проклятая я, аль не видите?
 Гусельники плюют на пол и уходят, освобождая сцену. Я, оставшись наедине со зрителями, вещую:
 — Сказка сказке рознь, а эта берёт начало из другой «Как богатыри на Москву ходили», читай её сначала.



Глава 2. Баба Яга на Луне встречает старых своих приятелей



Как закинул Илья Муромец бабу Ягу на Луну, так она там и лежит ни гу-гу. Ан нет, зашевелилась, собрала косточки, разговорилась матершиной да проклятиями в сторону богатырей и Настасии. Но как бы бабушка ни плевалась, над ней пространство само насмехалось: одиноко вокруг и пусто, ни волчьей ягоды, ни капусты, ни избушки на курьих ножках. Села бабка: «Хочу морошки!»
 Но ни морошки, ни лебеды, ни ягеля, ни куриной тебе слепоты. Стало бабе Яге тоскливо, окинула взглядом блудливым она пространство Луны: «Пить охота!»
 Но до воды надо идти куда-то. Шмыгнула носом крючковатым, проглотила водорода и попёрлась пехотой куда злые глаза глядели: океаны лунные, мели и неглубокие кратеры. Что же они там прятали? А скрывали они Хлыща, разбойничка Кыша и Малыша ростом с гору: те сидят, едят помидоры да в картишки играют. Бабка в шоке, она шныряет к старым своим дружкам:
— Здрасьте, родимые, вам!
 Разбойники:
 — Год который на нашем дворе, бабуся?
 — Тебя каким ветром, Ягуся?
 — Меня сюда забросил Илья. А год какой? Не помню сама. Вы должны же быть в аду. Где мы? Никак не пойму!
 — Гы-гы-гы! — ржут детины. — Мы мертвы, мы духи! — и вынули большую книгу амбарну, открыли: — Вот печечка, баня и домик на курьих ножках, а это Микулы сошка. Так, так, а где ты, Ягуся? Вот, лежишь кверху пузом на той стороне Луны. Чи сдохла?
 — Да нет, стою, не усохла.
 — Ты дух! — ржут детины. — Лови помидор! — Кыш кинул овощем в бабку Ёжку.
 Застрял помидор: немножко повисел в её тонком теле, на пыль опустился и двинул внутрь планетки куда-то. У бабушки ножки ватны сразу стали. Старуха слюну проглотила:
— Сухо!
 Села в кратер прямо и провалилась, будто в яму: пролетела насквозь Луну, вернулась к телу своему. Посмотрела на себя: вся распластана она. И заплакала горько-прегорько.
 Така у тебя теперь долька! Летай и не думай плохо. Охай, ведьма, не охай, а кончилось твоё время — размозжил богатырь тебе темя!



Глава 3. Баба Яга и её приятели просят Духа степного о новых телах


А время было такое: прошлое встало стеною, а будущее не пришло; да зло, говорят, умерло и не воскреснет боле. Нынче летает на воле Дух степной и голодный, ищет уродство в природе. На корявое деревце смотрит, порядки свои наводит: пригнёт ещё больше к земле это дерево, а по весне, в три погибели скрутит, в ствол душу гнилую запустит, и воскресит злой каликой перехожей, та не кланяется прохожим, лишь в спины кидает проклятия. Думаю, вы таких знаете.
 А баба Яга, на беду, знала о Духе степном. В дуду старушечка лихо подула (и откуда она её она вынула?) да Дух степной громко позвала:
 — Всемогущий, мне тело надо!
 Дух прилетел и вынул волшебную книгу: «Вымя есть для тебя коровье, быть тебе, ведьма, тёлкой!»
 — С тёлки немного толку, найди лучше бабу Ольгу, да чтоб девкой была брюхата. Мой дух в её плод и впечатай!
 Возмутились разбойнички дюже, заголосили дружно:
 — Ах, ты старая, хитрая бабка, мы тоже хотим в дитятки, в малышей-крепышей побойчее, найди нам, Дух, матерь скорее! Вздохнул Дух, на Землю спустился, облетел её три раза. Прибился к самой убогой хате: там три брата родных и матерь брюхатая, вроде, девкой; отец в могиле, и древко из старого мужнего платья развевается.
«Эх, сорвать бы!» — шепнул Дух степной и обратно.
Схватил разбойничков в охапку и летит, их чуть ли не душит — к хатке земной спешит. Подлетел к той хате и выдохнул: мёртвых разбойников выпустил в головы сирым младенцам.
 Ну держись, мать, теперь не деться тебе никуда от зла! В дом твой пришла беда.



Глава 4. Василий Буслаев увозит дурных деток в лес


Ой беда, беда, беда! Летит, свистит сковорода: сынки в вышибалу играют, со всей дури как вдарят по соседским мальчишкам! Дух с них и вышел. И пошла дурная слава от края деревни до края: «Во дворе у Ольги три чертёнка и Лёлька маленькая, но злая: то кричит, то ругает страшным голосом мать.»
 Народ пошёл знахаря звать. Вот знахарь Егор к вдове припёр травы да лампадку в её хромую хатку. Подул, пошептал, злых духов, вроде бы, изгнал и удалился далеко, аж в соседнее село, где и сгинул. Никто его боле не видел. А Кыш, Хлыщ, Малыш подрастали, имена свои взад верстали. Даже «бабушка Яга» говорила, что она не девка Лёлька, а бабка Ёжка и только!
 Их мамка Ольга терпела это недолго: собрала котомку да вон со двора, добралась до монастыря и постриглась в монахини. А дети её мордяхами дел в деревне наделали: убивали, грабили. Но уделал их Василий Буслаев с дружиной: проезжал, было, мимо он, да кликнули мужики воеводушку на подмогу.
 И помог ведь! Гадёнышей кинул в подводу да в тайгу непролазну увёз, там и бросил их. Лес закряхтел, зашумел, застонал, когда богатырь уезжал. Но Василий всё же уехал — куча подвигов впереди! Брехал народ о коих исправно: «Экий Буслаев славный!»



Глава 5. Неравный бой мужиков с разбойниками


А разбойникам пришлось в лесу обосноваться. Избу рубить — это не драться! Но у бабки помощников куча, один другого могуче! Избу срубили. Баньку поставили, грибников в ней уваривали Проверено правописание первой тысячи слов да редких калик перехожих. Разбоями тешились тоже.
 Пошла тут дурная слава от края земли до края о Кыше, Хлыще, Малыше да злющей бабе Яге. До жути народ их боялся, в тайгу совсем не совался, хоть и ягода нужна, и пушнина, да лес — возводить домины. Род людской совсем загибается. Мужик плачет:
 — Доколе маяться мы будем, как холопы? Надо леших прихлопнуть!
 Решено так решено, в лес пойдёт одно звено, а второе послужит прикрытием:
 — Грабли, вилы тащите!
 И пошли мужики рядами, в руках топоры да знамя из старой отцовской рубахи. Вот ходи, размахивай — при на адовых деток!
 Услышали хруст веток Кыш, Хлыш, Малыш да баба Яга, берут с поленницы дрова и идут на крестьян в наступление. / Всё, закончилось сиё творение. Ан нет, пошутила. /
 Бой шёл с невиданной силой! Матерились с утра до утра: рать мужичья на демонов шла. Но всё хорошо кончается лишь у тех, кто шатается по боям да пирищам княжьим.
 — Не, это усё не у наших!
 А нашу мужичью силу очень быстро свалила та мала разбойничья рать. Пахать бы мужам и пахать! Ан нет, по кустам валяются.
 «Чи живы», чи мертвы»?» — разбирается с ними баба Яга.
 Печь в красен жар вошла! Ну вот, снова беден сельский род. Где брать подмогу на неугодных богу?



Глава 6. Крестьяне просят Василия Буслаева спасти мир


Пригорюнились крестьяне, обиделись, трёх прихвостней возненавидели, а также злыдню Ягусю. Вдруг вспомнила знахарка Дуся о русских могучих богатырях:
 — Васятка Буслаев на днях опять с дружиной проскакивал, мечом булатным размахивал, бахвалился: нет ему равных! Гутарил, что подвигов славных у него, ой, немерено, всё проверено.
 Спохватился народ, в Новгород прёт — кланяться, челобитничать, Василя Буслая на помощь звать. А тот в Новгороде сидит, бражничает, медами сладкими стольничает, да купцам с похмелья морды бьёт. Молва ходит: «Чёрт Буслая не берёт!»
 Народ не чёрт и в «чёт-нечет» играть не умеет, с лишь сохою легонько огреет. Но тут дело тонкое, в ноги кинулись, звонкими голосами зовут-взывают, к совести Буслая призывают:
 — Ты поди, богатырь, да во буйный лес, там старушка Яга, её надо известь!
 А Василь ни мят, ни клят; попыхтел, побурчал, оторвал свой взгляд от мёда сладкого, пива пенного, поднялся и сказал:
— Будет пленная ваша ведьма Яга да её друзья, али я не я, иль хата не моя!
 — Ну уж хаты твоей давно след простыл, — народ откланялся, отошёл, остыл.



Глава 7. Василий Буслаев во второй раз пытается спасти мир от зла


 Собрался Вася, поскакал в тёмный лес; знал дорогу, сам братву туда завёз. Нашёл избу на курьих ножках, слез с коня, идёт в сапожках. Распахнул дверь дубовую и заходит. Глядь, а по горнице лебёдушкою ходит дева краса: длинны, чёрны волоса; песни поёт заморские, пословицы сыпет хлёсткие да брагу пьяную варит, сама пьёт и крепость её хвалит.
 Но про Буслаева слава дурная не зря ходит, брага хмельная дюже на глаз ложится Воеводушка пьёт, дивится какой мир вокруг стал красивый: солнце, поле, кобылы сивы скачут, скачут и скачут, какую-то тайну прячут. И пошёл за ними Василий, зовёт кобыл. Небом синим его с головой накрывает. Упал былинный.
 В сарае заперла его бабка. И к дружине выходит, сладко зовёт всё войско обедать, мол, надо бы ей поведать некую страшную тайну:
— Входите, соколики, знаю одно верное средство как получить наследство из Московской де казны. В дом идите, там волшебные сумы. В них желаньице шепните и казну «за так» берите!
 Ох, ты глянь на эти рожи, совесть их ничуть не гложет: молодцев чи хлопцев бравых кучеря-кучеря-кучерявых. Заходят они в избушку, кланяются старушке и в большущие сумы суют длинные носы. Бабка сумочки связала, села сверху и сказала:
— Кто на чужое позарится, от того природа избавится!
 И печь топить приказывает Малышу, Кышу. Обязывает Хлыща тащить воинов к баньке:
— Закатаем их на зиму в банки!



Глава 8. Илья Муромец снова закидывает бабу Ягу на Луну


Но сказка была б не сказкой, если б чёрт в ней не лазил. Говорит он Яге: «Погоди, не уваривай хлопцев, беги бабуся скорее отсюда, Илья Муромец едет покуда.»
 — Покуда — это куда?
 «Едет Илья сюда, шеломом своим потряхивает, копьём булатным размахивает, говорит, что закинет ведьму на Луну иль отдаст медведям на жуткое поругание: на съедение и обгладание!»
 Испугалась старушка:
 — Илюшенька едет, неужто?
 Да, да, богатырь наш ехал, за версту его слышно, брехал:
 — Один я на свете воин (кто же с этим поспорит?) один я храбрец на свете! Эге-гей, могучий ветер, разнеси эту весть по свету, лучше Илюшеньки нету богатыря на вотчинах русских!
 Ветру вдруг стало грустно: «Не на пиру ты, Илья, в лесу бахвалишься зря. Ну кому это надо: лисам или полёвкам мышам? А товарищи твои в беде. Поспешай-ка к бабе Яге, та хочет сварить былинных: Василя Буслая с дружиной; закрыла она их в амбаре, скоро в печурку потянет.»
 Натянул поводья Илья:
 — Да я, де, буду не я, ежели не подсоблю; скачи, Сивка, друже спасу!
 И калёной стрелой помчался! А кто б на пути ни встречался, сёк, рубил даже не глядя. Сколько ж калик прохожих погадил! Прискакал наш воин к избушке: ни разбойников там, ни старушки, лишь баня красна кипятится. Илья туда! Там свариться успели бы храбрецы, но Муромец опрокинул котлы и вытащил еле живых. Каждому дал под дых:
 — Не слушай нечисту силу, не ведись на слова красивы, эх, бесстыжие ваши рожи, а ну вставайте на ножки!
 Но дружинушка пала, сопела, не вставала. Оставил Илюша их тут, а сам поскакал покуда. И пока нечисть искал, забыл, покуда скакал? Надышался он зелья, что в бане варилось. С похмелья слез с коня богатырь и в поле — ловить бабочек. Вскоре голос услышал с неба: «Илья, один ты на свете такой распрекрасный воин; жаль, на голову болен!» — и смех покатился протяжный.
 С Муромца пот сошёл влажный. Сивка верная друга боднула, в бока его больно лягнула и говорит: «Хозяин, давай отсюда слиняем, мы ведь ведьму искали; знаю где она, поскакали!»
 Очнулся Муромец Илья, вскочил на сивого коня и за бабкой вдогонку! Лишь стучали звонко у бегущей лошади зубы — богатырь натянул подпругу. Ох, и долго они рыскали, но всё-таки выискали лежанку бабы Яги. Вот Яга, а с ней хмыри суп из мухоморов суп варят, сами едят, похлёбку хвалят.
 Ой да, старый казак Илья Муромец, ты приехал в тёмный бор, конечно, с Мурома; да и подвигов у тебя тьма-тьмущая! Но гляди, сидит Ягуща в ад не спущена. Достаёт богатырь палицу могучую, и идёт ей бить да ноги скручивать у разбойничков окаянных, у брательничков самозваных. Как скрутил их всех, так размахнулся, закинул на Луну, не промахнулся, и бабу Ягу туда же.
 — Отродясь я не видал рож гаже! — плюнул Муромец в костёр, суп вылил и волшебное зеркальце вынул, посмотрел на поверхность Луны: там летают четыре души, призывают кого-то, вроде, но этот кто-то к ним не приходит.
 Не приходит он и не надо. Век за веком уходит куда-то. О Яге больше слухи не ходят. Лишь по улицам калики бродят и нечисть всякую поминают, да о том, как Буслаев скакает и народ зачем-то всё топчет, а Илюша Муромец ропщет и спасает мир тридцать три раза, потому как он боится сглаза ведьмы бабы Яги. / И ты себя береги, не ходи в болота далёко, говорят, там не только осока… /



Глава 9. Конец сказки


Но тут наша сказка кончается. На сцену возвращаются гусельники развесёлые и начинают сказы сказывать с песнями да прибаутками. Моё внимание снова переключается на себя любимую и на гусельников развесёлых:
 — Ай вы, гусельники развесёлые, пошто длинный рассказ держите, зачем народу честному душу травите, о чём сказы сказываете, на какую тему песни поёте?
 «Да не стой ты тут, девица красная, отвратными помадами напомаженная, белилами веснушки прикрывшая, вопросы глупые задающая, сказы сказывать мешаешь!»
 — Как же я вам сказы сказывать мешаю, когда вы ни слова о других не обронили, а всё обо мне да обо мне. Да, я девушка хорошая: и дома прибраться, и по воду сходить, а ещё и вышивать умею гладью, и крестом. А хотите, я вам спляшу?
 «Ой головушка, наша голова, и зачем же баба бабу родила? Ведь покою нет от их языка со свету сживающего!»
 Обиделась я, красна девушка, развернулась и ушла. Но гусельники развесёлые ещё долго пели о бабах русских, об языках их злющих да характерах вредных. А об чём им ещё петь, мужикам то старым?

Ой Русь царская да столичная, и кого б ты не боялась — безразлично нам!



Забава Путятична и змей Горыныч


Сказка третья. Тут она в стихах: Забава Путятична и змей Горыныч

Пролог

То что свято, то и клято.
А у нас бока намяты
при любых наших словах, —
на то царский был указ.

Во стольном граде, сто раз оболганном, в Московии далёкой, за церквями белокаменными да за крепостями оборонными, жил да правил, на троне восседал царь-государь Николай Хоробрый, самодур великий, но дюже добрый: народу поблажку давал, а на родных детях отрывался. И была у царя супружница — молодая царица свет Забава Путятична красоты неписаной, роду княжеского, но с каких краёв — никто не помнил, а может и помнить было не велено.


Глава 1. О том, как Забава Путятична долеталась


 И слух пошёл по всей земле великой о красоте её дикой: то ли птица Забавушка, то ли дева? Но видели, как летела она над златыми церквями да махала руками-крылами. Мы царю челобитную били:
 — Голубушку чуть не прибили. Приструни, Николаша, бабу, над церквами летать не надо! Государь отвечал на это:
— Наложил на полёты б я вето, да как же бабе прикажешь? Осерчает, потом не ляжешь с ней в супружеско ложе, она же тебя и сгложет.
 Вот так и текли нескладно дела в государстве. Ладно было только за морем, но и там брехали: «Мы в горе!»
 Впрочем, и у нас всё налаживалось. Забава летать отваживалась не над златыми церквями, а близёхонькими лесами. Обернётся в лебедя белого и кружит, кружит.
 «Ух смелая! — дивились на пашне крестьяне. — Мы б так хотели и сами.»
 Но им летать бояре запрещали; розгами, плетью стращали и говорили строго:
 — Побойтесь, холопы, бога!
 Холопы бога привычны бояться, он не давал им браться ни за топор, ни за палку. Вот и ходи, не алкай, да спину гни ниже и ниже. Не нами, то бишь, насижен род купеческий, барский, княжий род и конечно, царский. Нет, оно то оно — оно! Но если есть в светлице окно, то сиганёт в него баба, как кошка, полетает ведьмой немножко, да домой непременно вернётся.
 А что делать то остаётся мужу старому? Ждать да в супружеском ложе вздыхать. Ну вот и забрезжил рассвет, а её проклятой всё нет. Кряхтит Николай, одевается, на царски дела сбирается да поругивает жену: «Не пущу её боле одну!»
 Ну «пущу не пущу» — на то царская воля. А наша мужицкая доля — по горкам бегать, царевну брехать. Но в руки та не даётся. Поди, ведьмой над нами смеётся, сидя где-нибудь под кусточком? Оббегали мы все кочки, но не сыскали девку. Царь зовёт бояр на спевку да спрашивает строго:
 — Где моя недотрога?
 — Никак нет, — говорят. — Не знаем. Чёрта послали, шукает.
 Пир затеяли, ждут чёрта. Тот пришёл через год: «До чёрта в лесу ёлок колючих и елей!»
 Бояре выпили с горя, поели да песни запели протяжные. Посол грамоту пишет бумажную на заставушку богатырскую: «Так и так, мол, силу Добрынскую нам испытать бы надо. Пропала царская отрада — Забава Путятична легкомысленна. Долеталась птичечка, видимо. Приходи, Добрынюшка, до Москвы-реки, деву-лебедь ты поищи, спаси. / Точка, подпись стоит Николашина, / а кто писарь — не спрашивай!»
 Свистнули голубка могучего самого, на хвост повесили грамотку сальную и до Киева-града спровадили. Чёрт хмельной говорил: «Не надо бы!»
 Но дело сделано, сотоварищи. Пока голубь летел до градищи, мы по болотам рыскали, русалок за титьки тискали да допрашивали их строго:
 — Где царская недотрога?
 Результат на выходе был отрицательный: русалки плодились, и богоматери, на иконках не помогали. Малыши русалочьи подрастали и шли дружиной на огороды: «Хотим здесь обустроить болото!»
 От вестей таких мы заскучали, пили, ели, Добрынюшку ждали, а отцовство признавать не хотели: дескать, зачатие не в постели. Николай хотел было рехнуться, но квасу выпил, в молодого обернулся и издал такой указ: «На русалок, мужик, не лазь! К водяному тоже не стоит соваться, а с детями родными грех драться. А посему, дружину русалочью вяжем (войско царское обяжем), на корабелы чёрные сажаем да по рекам могучим сплавляем до самого синего океана, там их в пучину морскую окунаем, и пущай живут на дне, как челядь.»
 Делать нечего, оковушки надели на водяных и русалок, в трюмы несчастных затолкали, да спустили по Москве-реке и далее. И больше не видали мы ни корабел наших чёрных, ни русалок, ни водяных, ни чёрта. Корабельщиков до дому ждать устали, а потом рукой махнули и слагали былины, да сказки об этом.

 А 1113-ым летом Добрыня пришёл, не запылился, пыль столбом стояла, матерился:
 — Говорите, вы тут бабу потеряли Забаву свет Путятичну? Слыхали. Князь Владимир в Киеве гневится, племянница она ему, а вам — царица. Ну ладно, горе ваше я поправлю, найду ту ведьму или навью, которая украла лебедь-птицу. Нам ли с нечистью не биться!


Глава 2. Добрыня Никитич едет на поиски царицы


И после пира почёстного (не отправлять же Добрыню голодного), опосля застолий могучих, пошёл богатырь, как туча, на леса, на поля, на болота:
 — Ну держись этот кто-то, вор, разбойник, паскуда! Я еду покуда.
 А пока былинный ехал, ворон чёрный не брехал, наблюдая с вершины сосны: в какую же сторону шли богатырские ноги в сафьяновой обуви? И взмахнув крылом, полетел не к себе в дом, а на Сорочинскую гору, до самого дальнего бору. Там в глубокой пещере, за каменной дверью сидит змей Горыныч о семи головах, семи жар во ртах, два волшебных крыла и лапы — дев красных хапать! Как нахапается дев, так и тянет их во чрев, переварит и опять на охоту. На земле было б больше народу, если б не этот змей. А сколько он сжёг кораблей! / Но это история долгая. /
 Царица Забава невольная в подземелье у змея томится. Горыныч добычей гордится, обхаживает Путятичну, замуж зовёт, поглаживает, кормит яблочками наливными да булочками заварными, а где их ворует — не сказывает. Забавушка животине отказывает, замуж идти не хочет. Змей судьбу плохую пророчит на всю Рассею могучую: «Спалю дотла! Получше ты подумай, девица, да крепко. Зачем тебе надо это? Ни изб, ни детей, ни пехоты, ни торговли купчей, охоты. Лишь пустое выжженное поле. От татар вам мало что ли горя?»
 А пока Забава раздумывала, чёрный ворон клюнул его, дракона злого, за ухо: «И на тебя нашлась проруха — удалой Добрынюшка едет, буйной головушкой бредит: зарублю ту ведьму или навью, что украла племянницу княжью!»
 Сощурился Горыныч, усмехнулся, в бабу Ягу обернулся: «Коли хочет Никитич бабу, значит, с Ягой поладит», — и юркнул в тёмны леса.
 Добрыню же кобыла несла да говорила: «Чую, хозяин, я Проверено правописание первой тысячи слов силу нечистую, вон в том лесочке.»
 — Но, пошла! — богатырь по кочкам в сторону прёт другую, не на гору Сорочинскую, а в гнилую сахалинскую гиблую долину, / где я, как писатель, сгину и никто меня не найдёт /. Вот туда конь Добрыню несёт.


Глава 3. Змей Горыныч заманивает Добрыню на Сахалин


Ай леса в той долине тёмные, но звери там ходят гордые, непокорные, на люд не похожие, с очень гадкими рожами. Если медведь, то обязательно людоедище; если козёл, то вреднище; а ежели заяц с белкой, то вред от них самый мелкий: всю траву да орехи сожрали — лес голый стоит, в печали. Вот в эти степи богатырь и въехал. На ветке ворон не брехал. В народ в селениях не баловался, а у моря сидел и каялся о том, что рыбу всю они повытягали, стало нечего есть. Выли теперь и старые времена поминали, о том как по морю гуляли киты могучие, да из-за тучи бог выглядывал робко.
 — БОГатырь?
 — Не, холоп тот!
 — Какой БОГатырь, как наши?
 — Наши то краше: деревенски мужики и сильны, да и умны!
 — Нет, тот повыше, чуть поболее крыши!
 — Врёшь, он как гора, я видел сам БОГАтыря!
 — Да за что вы БОГАтыря ругаете? Сами, поди, не знаете, шеломом он достаёт до солнца могучего, головой расшибает тучу за тучею, ногами стоит на обоих китах, а хвост третьего держит в руках! Вот на третьем то киту я с вами, братья и плыву!
 Тёрли, тёрли рыбаки свои шапки:
 — Мужики, уж больно мудрёно, то ли врёшь нескладёно. Наш кит, получается, самый большой? Почему же не виден БОГатырешка твой?
 — Потому БОГатырь и не виден, народ его сильно обидел: сидят люди на китах, ловят рыбу всю подряд, а БОГатырю уже кушать нечего.
 Вот так с байками и предтечами сахалинцы у моря рыбачили и не ведали, и не бачили, как история начиналась другая про огромную рыбу-карась. / Вот это про нас! /
 
Но как бы мужик ни баил, а Добрыня по небушку вдарил, и на остров-рыбу спустился. Народ в ужасе:
— БОГ воротился!
 — Да не бог я, а богатырь!
 — Вот мы о том и говорим. Хотим, БОГатырешка, рыбки, ведь мы сами хилы яки хлипки. Сколько б неводы наши ни бились, они лишь тиной умылись. Ты б пошёл, взлохматил море синее, к берегу рыбёшку и прибило бы.
 Вздохнул богатырь, но сделал всё что мужланы хотели: взбаламутил он море синее, шторм поднял, да сильно так! Затопило волной долину, дома затопило, овины, медведей, белок и зайцев, да жителей местных нанайцев. А как волна схлынула, так долина гнилая и вымерла: стоит чёрная да пустая. Никитич что делать — не знает. Ни людей, ни рыбы, ни леса.
 — Куды ж это влез я? — стоит добродей, чешет «репу».
 — Да, вляпался ты крепко! — слышен голос с болота.
 — Кому ещё тут охота?
 Со всех сторон хороша, выходит баба Яга:
 — Одна я в тундре осталась, так как мудрая, не якшалась с людями, зверями. Всё лесом... А какой у тебя интерес тут?
 — Я, бабулечка, тоже не сдался, с чертями срамными дрался. Да сам народу погубил, ой, немерено! Как жить теперя мне? А ищу я Забаву Путятичну, жену царскую. «Пасечник» нашёлся на нашу «пчёлку»: уволок её далече за ёлку. Ничего ты о том не слыхала?
 — Знаю, рыцарь, я об этом. Прилетала дева-лебедь, сидит в Озёрском, плавает в водах холодных моря Охотского, стонет: то слезу, то перо уронит. Говорит, что летать не может, изнутри её черви гложут.
 Помутнело в глазах у Добрыни:
 — Ну бабка, — промолвил былинный и бегом к Охотскому морю. — Горе какое, горе!


Глава 4. Горыныч кидает Добрыню в море


 А бабка вдруг стала змеем. И полетел змей Добрыни быстрее! Присел он на камни прибрежные, морду сменил на вежливую и обернулся девушкой-птицей. Ну как в такую не влюбиться? Никитич к берегу подходит, игриво на девицу смотрит и почти что зовёт её замуж:
 — Ты бы это, до дому пошла б уж, Николаша тя ждёт, не дождётся! — а у самого сердечечко бьётся.
 Опустила очи дивчина:
 — Ох, воин милый, не люб мне больше муж любимый, я сгораю по Добрыне!
 А Добрыня парень честный, растаял при виде невесты, губу толстую отвесил, грех велик на чаше взвесил, и полез с объятиями жаркими на Забавушку. А та из жалкой вдруг превратилась в дракона, жаром дышит, со рта вони!
 — Пришла, былинничек, твоя кончина! — Горыныч цап когтями, волочёт в пучину добра молодца на свет не поглядевшего, удалого храбреца бездетного.
 И кидает змей Добрыню в море синее. Тонет богатырь. Картина дивная пред глазами вдруг ему открылась — это водное царство просилось прямо в лёгкие богатырские: вокруг всё зелёное, склизкое, чудны водоросли и рыбы; караси-иваси, как грибы, по дну пешеходят хвостами. Вот они то Добрыню подобрали и вынесли на поверхность. Но до брега далеко. Ай, ехал мимо рыба-кит великан. Он воеводушку взял да на спину свою забросил. А как забросил, так и загундосил: «Гой еси, Добрынюшка победоносный, ты избавь меня от отбросов: на моей спине народец поселился дюже нехороший, расплодился, сеет, жнёт да пашет — кожу мою лопатит. От боли и жить мне тяжко. Скинь их в море, вояжка!»
 Вздохнул богатырь, огляделся, да уж, некуда деться: сараи, дома и пашни, люд песни поёт да квасит капусту в огромных бочках; сети ставят и бродят рыбку большую да малую, солят, сушат да жарят её. Весело живут, не накладно. Разозлился Добрынюшка:
 — Ладно, помогу я тебе, рыба-кит, только ты меня сумей благодарить: довези до Москвы, до столицы. Мне оттуда надобно пуститься, сызнова да по ново, на поиски нашей пановы, племянницы князя Владимира.
 И меч булатен вынул он, но вовремя остановился — мысль темя пронзила. Не поленился богатырь, взошёл на гору да как закричит:
 — Который год вы сидите на рыбе? Вы ж не люди, а грибы! Не мешайте жить животине. Знаю я остров в пучине, формами он, как рыба. Вот на нём вам плодиться и треба! Развернул Добрыня кита туда, где всё смыла волна, и поплыли они к Сахалину, там уже прорастала полынью земелька после цунами, а последние нивхи не знали какая их ждёт беда: люд дурной плывёт сюда, чтоб раскинуть свои шатры. / Айны, это случайно не вы? /
 Но такова была сила природы: кит с людьми уже на подходе, близёхонько к берегу пристаёт. Народ на сушу идёт и дивится долго: «Как же так? Есть реки, и ёлки растут особенно смело, а фонтанов нет. Не умеем жить мы в таких условиях!»
 Но кит покинул уже акваторию, ушёл в Атлантический океан, коня богатырского подобрав. А Добрыня махал им руками обеими:
 — Да ладно вам, что из дерева сделано, то и крепче намного! Хотя, спросите об этом у бога.
 Долго ли коротко, рыба-кит плыла, но до моря Белого, наконец, дошла. Простилась со спасителем и в обратный путь — от народа глупого отдохнуть.


Глава 5. Добрыня в гостях у деда Мороза и бабы Яги


 А Добрыня в Архангельске попировав дня эдак три, пустился вплавь по реке Двине Северной, на лодочке беленькой. Доплыл он до Устюга Великого. Потянуло в леса дикие его кобылу верную, та чует зло, проверено! Доскакали они до избушки, заходят внутрь, там заячьи ушки дрожат и трясутся от страха. Золотом шита рубаха висит, дожидаясь хозяина.
 — Неужто изба боярина? — богатырь светёлку обходит, в раскалённую баньку заходит.
 Мужичок чудной в бане парится, белый, как лунь; махается вениками еловыми. Белки в кадушки дубовые подливают воду горячую.
«Мужик Забавушку прячет!» — подумал детина наш милый.
 — Тук-тук, тут дева-птица не проходила?
 Дед Мороз (а это был он) немало был удивлён:
 — Это ж ветром каким надуло былинничка? Что ли уснула во дворе охрана моя? Пойду, вспугну медведя`!
 — Медведя` покорить бы надо, но зима на улице, и засада в берлоге медвежьей особая: не страшна вам дружина хоробрая!
 Усмехнулся Мороз:
 — Верно чуешь, с тобой, гляжу, не забалуешь. Ну проходи, добрый витязь, омойся. А в тёмну тайгу не суйся, там баба Яга живая, она таких, как ты, валит целыми батальонами, с друже своими злобными!
 — Так вот кто спёр царёву птицу! — не на шутку Добрыня гневится.
 Но однако разделся, помылся и в драку не поспешил отправиться, а остался есть и бахвалиться. Отдыхал богатырь так неделю. Уже брюхо наел он такое же, как у Мороза. Не выдержал дед:
 — Воевода, не пора ль тебе в путь пуститься? А то царь, поди, матерится!
 Делать нечего, надо ехать. Хорошо прибаутки брехать за столом со свежесваренным пивом, но не от хмеля воин красивый, а от подвигов ратных. Взял Добрынюшка меч булатен, надел кольчугу железную, пришпорил кобылу верную и в тёмны леса галопом!
 Допылил бы он так до Европы, да на избу Яги наткнулся. Шпионом хитрым обернулся и айда на разведку. Но ворон уж карчет на ветке, бабу Ягу призывая. Появилась старуха кривая, будто выросла из-под земли:
 — Нос, касатик, подбери! Тебе чего от бабушки надо?
 — Я, бабуля, не ради награды, а пекусь о спасении жизни. Забаву Путятичну, видишь ли, злая сила, кажись, прибрала. Ты деву-птицу не видала, чи сама её съела в обедню? Хоть где косточки закопала, поведай!
 И тычет в бабулю палкой: не Горыныч ли это?
 — Жалко было бы съесть девицу, чернавка самой сгодится, — отвечает служивому ведьма. — Слезай с коня, пообедай, в баньке моей помойся, кваску попей, успокойся.
 Беспокойно стало служаке, вспомнил он богатырские драки — последствия её гостеприимства.
 — Не пора ли тебе жениться? — вдруг ласковой стала Яга и в избушку свою пошла. — Сейчас покажу тебе девку, краше нет! Та знает припевки все, каки есть на свете, и лик её дюже светел.
 Вошла в избу, выходит девкой, краше нет! И поёт припевки все, каки есть на свете. Никитич нарвал букетик цветов, что росли возле дома, и дарит девице, влюблённый. Та ведёт его в опочивальню, срывает рубашечку сальную да в шею вгрызается грубо: без меча былинного рубит!


Глава 6. Сивка и старичок спасают богатыря от смерти


Вышел дух из воина. Ан нет, остался. Дух, он знает что-то, он не сдался. А Добрыня мёртвый на полатях лежит бездыханный. И тратит бог на небе свои силы: в Сивку вдул видение, как милый хозяин её умирает. Фыркнула кобыла: «Чёрт те знает что творится на белом свете!» — с разбегу рушит дом, берёт за плечи Добрыню да на спину свою поднимает, и бегом из леса!
 Чёрт те знает что в нашей сказке происходит. Старичок на дорогу выходит и тормозит кобылу:
 — Чего развалился, милый? — поит воеводу водицей.
«Чи живой?» — конь матерится, обещает затоптать бабку Ёжку.
 — Эх, Сивка-матрёшка, не тебе тягаться с Ягою, её Муромец скоро накроет! А ты скачи на гору Сорочинску, там в пещере Забава томится, змей Горыныч её сторожит.
 Тут Никитич приказал долго жить: оклемался, очухался, встал, поклонился дедушке и поскакал на эту страшную гору.
 «Так ты, казак, в бабку влюблённый?» — ехидничает кобыла.
 — Да ладно тебе, забыли, — отбрёхивается богатырь, — дома поговорим.
 А гора Сорочинская далёко! Намяла кобыла боки, пока до неё доскакала, а как доскакала, так встала. Вход в пещеру скалой привален да замком стопудовым заварен. Нет, не проникнуть внутрь! Оставалось лишь лечь и уснуть, да ворочаясь, думать в дремоте: «К царю ехать, звать на подмогу дружину хоробрую, или кликать киевских добрых богатырей могучих?»
 Бог выглянул из-за тучи: «Зови-ка, дружок, своего спасителя, от смертушки избавителя, старичка-лесовичка, тот поможет. Есть чека на вашу гору!»
 «Ам сорри!» — хотел сказать богатырь, да английский снова забыл, а посему закричал:
 — Старика бы и я позвал, да как же его призовёшь, где лесничего найдёшь?
 «В лесу его и ищи, в болото Чёртово скачи!»
 Поскакал богатырь в болото, хоть и было ему неохота. Доскакал, там тина и кочки, да водяного дочки русалки воду колготят, на дно спустить его хотят. Но Добрыня Никитич не промах, он в омут с головой не полезет, лесника зовёт.
«Бредит!» — русалки в ответ хохочут.
 Зол богатырь, нет мочи! / Ну, злиться мы можем долго, а река любимая Волга всё равно не станет болотом. /

Тут старичок выходит и говорит уже строго:
 — Опять нужен я на подмогу?
 — Внутри горы Забава заперта, гора замком аршинным подперта.
 — Ну что ж, — вздохнул лесовичок, — на этот случай приберёг я двух медведей-великанов, они играют на баяне на ярмарке в Саратове, большие такие, мохнатые. Надо б нам идти в Саратов. И забудь ты про солдатов, гору ту лишь мишки сдвинут.
 Что ж, казак, шелом надвинет и отправится в путь:
 — Надо б только отдохнуть!
 — В Саратове и погуляем, я многих вдовушек там знаю...


Глава 7. Наши герои едут в Саратов за медведями


 Посадил старика на коняжку Добрыня и в славен град торговый двинул. Шли, однако, неспешно: озёра мелкою плешью, леса небольшими коврами, бурные реки лишь ручейками под копытами Сивки казались. Вот так до Саратова и добрались, там шумна ярмарка гудит! Народ сыт, пьян и не побит столичными солдатами, да бравыми ребятами медведи пляшут на цепи. Добрыня в ус: «Чёрт побери!»
 Взбеленился богатырь, цепи порвал и говорит: — Да как же вы так можете с медведями прохожими? Медведь, он должен жить в лесу. Я вас, собратья, не пойму! А косолапые лапами замахали: «Мы цепи сами бы содрали, но вот что-то от вина разболелась голова!»
 — Эх, мужички патлатые споили мишек! Вы ж, мохнатые, идите в бор отсыпаться, а мы по вдовам — разбираться...
 Устыдились мужички саратовские, головушки в плечи спрятали да выкатили бочку с медком:
 — Ели мало, ещё припрём!
 Поплелись мишки в бор отдыхать, сладкий медок подъедать А герои наши — по вдовушкам горемычным (те к весёлым застольям привычны).
 Ах, веселье не заселье, нагулялись, честь бы знать. Через год-другой устал Добрыня отдыхать; свистнул он старичка, но тот пропал куда-то. Поплёлся богатырь один к мохнатым, просить о помощи свернуть гору`.
 «Нам работёнка эта по нутру!» — закивали медведи башками и маленькими шажками за Добрынюшкой в путь отправились.
 А Горынычу сиё не понравилось: он следил за былинным с небес, и в советчиках у него — Бес. Бес шепнул: «Помогу тебе, змей, ты сперва косолапых убей!»
 «Да как же я их сгублю? Богатырь мне отрубит башку.»
 «А ты дождись-ка их привала: как толстопятые отвалят за морошкой в кусты, там ты их и спали!»


Глава 8. Добрыня и медведи спасают Забаву Путятичну


Вот мишки с Добрыней идут, безобразно колядки ревут да прошлую жизнь поминают. Богатырь в отместку байки бает. Сивка бурчит: «Надоели, лучше б народную спели!»
 Наконец устали в дороге, надо бы поесть, поспать немного. Лошадь щиплет мураву. Былинный крячет, уток подстрелил, наестся, значит. Медведи в овраг за морошкой. И пока Никитич работает ложкой, а косолапые ягоду рвут, Горыныча крылья несут на медведей прямо. Но учуял конь наш упрямый дух силы нечистой, тормошит хозяина: «Быстро хватай меч булатен и к друже, ты срочно им нужен!»
 — Что случилось?
 «Горыныч летит.»
 — Ах ты, глист-паразит! — богатырь ругается, на Сивку родную взбирается и к оврагу скачет.
 Меч булатен пляшет в руках аршинных: зло секи, былинный! На ветке проснулся ворон. На змея летит наш воин и с размаху все головы рубит:
 — Кто зло погубит, тот вечным станет!
 / Былинный знает. / Мишки спасителя хвалят, сок из морошки давят, угощают им Добрыню, говорят: «Напиток винный!»
 Сивка от шуток медвежьих устала, к поляночке сочной припала, и фыркнула: «Ух надоели, шли б они за ёлки, ели!»
 Ну, денька три отдохнули и в путь. Скалу надо скорее свернуть, там Забава Путятична плачет, кольцо обручальное прячет, мужа милого вспоминает, дитятко ждёт. / От кого? Да чёрт его знает! /
Вот и гора Сорочинская, слышно как стонет дивчинка. Мишки косолапые, отодвинув лапами скалу толстую, увесистую, дух чуть не повесили на ближайшие ёлки, ели. Но вернули дух (успели) да сказали строго: «Поживём ещё немного!» — и пошли в Саратов плясом.
— Тьфу на этих свистоплясов! — матюкнулся вслед Добрыня и полез в пещеру.
 Вынул он оттуда Забаву, посадил на коня и вдарил с ней до самой Москвы:
 — Тише, Сивка, не гони!
   
                             * * *

 Что же было дальше? Николай рыдал, как мальчик: царский трон трещал по швам — мир наследника ждал. Кого родит царица? Гадали даже птицы: «Змея, лебедя, дитя?»
 / Эту правду знаю я, скажу в следующей сказке, «Богатырь Бова в будущем» — подсказка. /
 

Эпилог


Ай люли, люли, люли зачем, медведи, вы пошли туда, куда вас тянет? Мужики обманут, напоят и повяжут, играть да петь обяжут: «Ой люли, люли, люли, кому б мы бошку ни снесли, а за морем всё худо, ходят там верблюды с огроменным горбом. Вот с таким и мы помрём!»



Богатырь Бова в будущем неведомом


Сказка четвёртая. Тут она в стихах: Богатырь Бова в будущем неведомом

Глава 1. Народился богатырь, делать нечего — надо идти воевать


 Вот те сказки новой начало. Забава Путятична заскучала и родила богатыря, легко рожала — часа два, а как встала с постели, так пила да ела и кормила грудью:
 — Ох, былинным будет!
 — Откуда ж такой взялся? — муж (царь Николай) любовался. — Я, дык, роду царского. А ты, вроде, барского.
 — Я, мой милый, княжновична, а у тебя, родимый, нету совести! Ведь дядя мой, князь Володимир, богатырям — отец родимый!
 — Как это? — лоб вытер Николай. — Врёшь ты всё! Ну-ка давай назовём дитятку Бова.
 — С именем таким я не знакома. Давай уж Вовой наречём, оно роднее.
 — Нет, будет Бова! — царь всё злее.
 Ох и долго они пререкались, но имя Бова всё ж осталось, на то царский был издан указ: «Королевич Бова родился, не сглазь!»
 «Ай королевич Бова взглядом незнакомым на всё на свете смотрит да пелёнки портит!» — пели мамки, няньки и качали ляльку.
 А Путятична, как повелось, летала, ей вослед молва бежала: «Ой, долетаешься, девка!»
 Царь махал ей с крыши древком, на котором вышито было: «Вернись, жена, ты сына забыла!»
 И Забава всегда возвращалась, в платье царское наряжалась, да шла к сыну и мужу. А что делать-то? Нужно!
 Вот так года и катились: крестьяне в полях матерились, люди, как мухи, мёрли. Татары с востока пёрли, с юга тюрки катились. А мы выросли и влюбились в нашу (не нашу) Настасью: сынок свадебку просит, здрасьте! Ну, к свадебкам привыкать нам нечего, вот и Настасья венчана на королевиче Бове. Народилось дитятко вскоре.
 И жизнь начала налаживаться: с богатырешкой Бовой отваживался драться лишь самый смелый, да и то, напрасно он это делал. Потому как слухи ходили: мол, Добрыня или Чурило у принца в батюшках ходит. Но кто слухи такие разносит, тот без башки оставался. Королевич на это смеялся и отца обнимал покрепче, а как станет обоим полегче, так айда в шахматы биться! Шут дворцовый тогда веселится — кукарекает да кудахчет, Забава Путятична плачет, Настасья крестом вышивает, а нянька младенца качает. Вот такая идиллия в царстве.
 Но сказывать буду, что дальше в государстве нашем случилось. Птица в оконце билась и кричала: «Там горе снаружи, богатырь на подмогу нужен! Монгол потоптал всех татар, татарчат же в войско прибрал.»
 Хм, с монголами драться мы устали уже. Сбираться, хошь не хошь, а надо. Пока молод детина, бравады в нём хоть отбавляй! Поэтому, мать, собирай сына в бой одного-одинёшенька. Настасья ревёт, как брошенка, Николай кряхтит, не верит птице:
 — Ой, заманит тебя «сестрица»!
 Но кто родителей слушал, тот щи да кашу кушал, а наш в котомку копчёных свиней и со двора поскорей!


Глава 2. Бова в нашем времени


 А как вышел в чисто поле, так от рождения горе сгинуло всё как есть.
 — Эй, монголка, ты здесь? — расправил богатырь свои плечи, протёр у копья наконечник и пешком попёр по белу свету, аукает врага, а того нету.
 Забрёл в гнилую долину (кликнул там зачем-то вашу Инну) и в огромную яму провалился, а как на ножки встал, так открестился от него мир прошлый да пропащий. Будущее стеной встало: «Здравствуй, проходи, посмотри на наше лихо, только это, веди себя тихо.»
 Отряхнулся Бова, в путь пустился, на машины, на дома глядел. Дивился как одеты странно горожане, каждого глазами провожает.
 — Почему же на меня никто не смотрит, по другому я одет, походно? — удивляется детина богатырска. — И от вони уж не дышит носопырка!
 Ой, не знал королевич, не ведал, что он «Дурак-театрал пообедал и с кафе идёт в свою театру», — так прохожие думали. Обратно захотелось в прошлое вояке, страшно ему стало, чуть не плакал. Машины, дома, вертолёты, ни изб, ни коней, ни пехоты, лишь одна бабуля рот раскрыла:
 — Чи Иван? А я тебя забыла!
 Плюнул богатырь и открестился. Белый свет в глазищах помутился, и пошёл в пекарню наш вояка:
 — Дайте хлебушка, хочу, однако.
 Удивились пекари, но хлеб подали, и как кони, в спину Бове ржали:
 — Эй артист, а где твоя театра?
 — Домой хочу, верни меня обратно, добрый хлебопёк, я заблудился. Там у нас леса, поля. Глумился монгол над бабами долго, на него я и шёл вдоль Волги.
 Не поверили хлопцы Бове:
 — Иди-ка ты, дружище, в чисто поле, там родноверы пляшут, реконструкторы саблями машут, ты от них, по ходу и отбился.
 Королевич с булочной простился, поклонился ей тридцать три раза. Пекари аж плюнули:
 — Зараза!
 И пошёл богатырь в чисто поле, там с радостью приняли Бову, хоровод вокруг него водили, саблями махали, говорили:
 — Ты откуда такой былинный? Меч у тебя дюже длинный, да и не в меру острый, держи деревянный, будь проще!
 Поглядел богатырь на это дело, меч деревянный взял и всех уделал! Крутой горкой ратников сложил да дальше свой путь продолжил.
 «Странно как-то все», — подумал и меч булатен он вынул из ножен на всякий случай.
 А на небе сгущались тучи — «птицы» чёрные надвигались, королевичу в рупор кричали: «Без сопротивления, парень, руки за голову!» Вдарил богатырь бегом с этого места. Сколько бежал — неизвестно, но подбежал к замшелой избушке, где жила не старая старушка.
 — Спрячь меня, бабка, скорее, а то «вороньё» одолеет!
 — Ты, воин, чего-то попутал, тайга кругом. Чёрт тут плутал, да и тот, поди, заблудился. Ты случаем мне не приснился?
 — Я богатырь королевич Бова.
 — А я Агафья Лыкова, будем знакомы. Отдохни да иди отсюда лесом, сама тут прячусь от прогресса, но он проклятый меня находит: то и дело сюда приходят учёные да спасатели, геологи иль старатели.
 Нахмурился богатырь, сказал:
 — В какой же мир я попал? Всё чудно, ни изб, ни пехоты, телеги сами бегут и в небе эти...
 — Вертолёты! — Агафья ему подсказала. — Ну, об этом и я не знала, а изб у нас было много, насчёт пехоты не помню что-то. Сама давно в миру я не живала, что там и как — уже позабыла.
 — Значит, мы с тобой, бабуля, с одной сказки?
 — Нет, мой милый, не строй глазки! Тебе одному в своё царство как-нибудь надо верстаться. Я ведь здешняя, живая, ты ж весь светишься. Не знаю как тебя обратно и вернуть. Надо б мне немного отдохнуть, — и тут же старушка уснула.
 Печурка тихонько вздохнула и шепнула богатырю: «Прыгай в меня, помогу!»
 — В огонь?
 «Да прям в кострище, а как станешь ты пепелищем, так в сказку свою и вернёшься.»
 — Ай, жизнь не мила! — берётся королевич за дверцу печи и в пекло прыгает.
 Не кричи, сгорел богатырь дотла. Тут проснулась Агафья, сама дровишек в печурку подкинула да вслед за служивым и сгинула. Искали с тех пор Агафью: «Нет её, сгинула нафиг!» — геологи хмуро кивали.
 Журналисты статейки писали: «Лыкова свет Агафья съела весь подаренный трафик.»
 Но людям до этого не было дела, они на работе ели свои с колбасой бутерброды и думали о пехоте, о машинах, домах, вертолётах, о дальних военных походах.


Глава 3. Богатырь и Агафья в совсем далёком будущем


 Герои ж наши приземлились в царство, где вовсе не знали барства, и не было этих ... людей. Проникли они в мир зверей. Там медведи сидели на троне, ёлки тоже считались в законе и издавали указы: «На ёлки, ели не лазить!»
 К ним лисы ходили с подносами с очень большущими взносами: медок несли и колышки — вокруг елей ставить заборишки. А зайцы так низко кланялись, что их глаза землёй занялись: всех жучков вокруг ёлок вывели и листву опавшую вымели. Ай да хорошее было то царство! Про людское писали барство длинные мемуары: «Жили людишки, знаем, но было дело, вооружились, сами с собой не сдружились и прахом пошли, рассыпались! А мы от их смрада одыбались и закон подписали дружно: люд дурной нам больше не нужен!»

                                    * * *

 Ну так вот, богатырь огляделся, на старушку покосился, отвертелся:
 — Ты ж гутарила, что не из сказки?
 — Нет, не строй, служивый, глазки, а давай-ка хибару руби, будем жить тихонько. Не свисти, а то черти быстро нагрянут!
 Богатырь на лес ещё раз глянул да поставил Агафье хибару, печь сложил, в ладошки вдарил:
 — Пошёл я, бабуся, отсюда, надо мне идти, покуда.
 — Эй, сынок, а вырежь мне иконку, без неё никак! Вали вон ту сосёнку.
 Сосна корявая оказалась, дюже долго с жизнью прощалась, застонала она, заскрипела: «Пожалей!»
 — А мне какое дело!
 «Знаю я твою кручинушку-беду. Не губи, домой дорожку укажу.»
 Интересно стало Бове:
 — Ну трещи, путь тут который?
 «Тебе надо бы дойти до медведей, они цари-ведуны и бредят тайнами да ворожбою. Мишки тайные двери откроют в мир твой прошлый да грозный.»
 — Это разговор уже серьёзный. Ладно, стой стоймя, лесная, а я иконку бабушке сварганю из берёзовой бересты.
 Сделал:
 — На, Агафьюшка, держи!

                                       * * *

 Схватила старушка иконку и стала жить долго, долго в этом царстве зверей те уж привыкли к ней, мёд катили к избушке бочками, спелую тыкву — клубочками, а Агафья им песни пела да за общим столом сидела. Зайцы кланялись ей, было, низко, но запустила в них Лыкова миской. С той поры обнаглели зайчата, разбрелись по заячьим хатам, окучивать ёлки отказываются. Зачахли ели. Разбрасываться семенами пошли тополя.
 «Смена власти!» — среди зверья поползли чи сплетни, чи слухи.
 Но к слухам медведи глухи, потому как королевич Бова пировал с ними день который. Весела была, скажу я вам, гулянка: скатерти на столах — самобранки, на них яств земных, ой, немерено! Медовуха бочками мерена, по усам у Бовы стекает. А медведи гостю байки бают. Вот так тридцать лет и три года песни, пляски, текли хороводы вокруг Бовы и длинных столов: промывание, то бишь, мозгов! А когда в голове стало пусто у королевича, квашеная капуста заменила все блюда: съесть решили парнишку, покуда он разжирел да обмяк. И причина нашлась: «Так как вооружён богатырь и опасен, а по сему лес наш прекрасный надлежит уберечь от народа! / Точка, подпись: Природа. /»
 И как водится на белом свете, если есть богатырь, то его дети — лишний довесок к сказке, поэтому мы не потратим на них ни единого слова. Сжечь решено было Бову! Звери кострище соорудили, королевича быстро скрутили, к столбу позорному привязали и откуда-то спички достали, да подпалили как бы случайно.
 «Вот те и вся наша тайна!» — косолапые дружно хохочут, птицы на ветках стрекочут.
 Горит богатырь дотла! Плачет Природа сама.

                                      * * *

 А королевич в свою сказку опускался, дух его обратно в атомы сбирался, мозг на место потихоньку вставал: «Лишь бы мой народ меня признал!»
В народе его ждали не дождались: по хатам искали, плевались. Не найдя, вздохнули облегчённо:
 — Кончился век богатырский, почёстным пирам даёшь начало!
 Только жалобно Настасья кричала. Да кто ж её, Настасью, будет слушать? Народ брагу пил, мёд кушал. Но богатырь всё же вернулся. Николай умом перевернулся, Забава Путятична в рёв, а Настя милая — не разберёшь: то ли плачет, то ли смеётся. Ведь жёнам больше всех достаётся, когда у мужчин веселье: война или глупо похмелье.
 Вот и сказке нашей КОНЕЦ.
 А ты знай теперь, что есть гонец между небом и землей — королевич Бова мой!



Пьесы автора

Афоризмы

Ссылки на сайты автора

Книги

Инна на поэтических сайтах

Поэтесса в социальных сетях


Info icon.png Произведения этого автора публикуются здесь под лицензией Creative Commons  CC BY.svg CC NC.svg CC ND.svg, исключающей их свободное коммерческое использование и создание производных произведений на их основе.


Red copyright.svg Произведения этого автора (или переводчика), возможно, ещё не находятся в общественном достоянии.