Странствие (Блейк/Топоров)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

Странствие
автор Уильям Блейк (1757—1827), пер. Виктор Леонидович Топоров (р.1946—2013)
Язык оригинала: английский. Название в оригинале: The Mental Traveller. — Из сборника «Манускрипт Пикеринга». Дата создания: 1800-е годы (ок. 1801-3). Источник: разные
{{#invoke:Header|editionsList|}}


Странствие (1975)

 
1

Я странствовал в стране людей,
Я был в краю мужей и жен,
И видел там позор и срам
И слышал стон со всех сторон.

2

Там сущий смех — родить дитя
И мука сущая — зачать;
Так мы, свой плуг в слезах ведя,
Зерно радехоньки собрать.

3

А родилось дитя — его
Спешат к старухе отнести,
И та берется за него,
Как будто хочет извести:

4

Ломает косточки ему,
Дает не соску, а репей,
Несет раздетым в хлад и тьму,
В зной пеленает потеплей,

5

Из жил выдавливает стон,
Жжет грудь горячим утюгом. —
Но с каждым днем все старше он,
Она ж — моложе с каждым днем…

6

И юной девою она
Пред ним, кто мужем стал, встает,
Любви и кротости полна.
И все идет наоборот:

7

Она ему принадлежит,
Все косточки ее хрустят,
И жилка с жилкою дрожит, —
И урожай его богат,

8

Собранный 77 раз.
Но, старец, бросит он ее
И кинет свету напоказ
Все то, что вытряс из нее:

9

Алмазы слез, рубин любви,
Надежды чистый изумруд,
И злато жизни, все в крови,
И жемчуг мучеников тут. —

10

Его еда, его питье,
Его услада и оплот…
Теперь богатство он свое
Кому угодно раздает.

11

Но эта щедрость — всем мерзка.
Все издеваются, дразня
Былым могуществом, — пока
Не выйдет дева из огня.

12

Живой огонь — она сама,
И златом жизни блещет лик.
Стеная и сходя с ума,
Робеет перед ней старик.

13

Она, отважна и дерзка,
Сама идет за женихом, —
И прогоняют старика,
И запираются вдвоем.

14

И дряхлый старец обречен
Продолжить свой постыдный путь,
Пока себе не сыщет он
Подругу в жертвы где-нибудь.

15

И вот нашел… Она — мала
В слепых объятьях ветхих рук,
Но разом — словно расцвела
Страна предательств и разлук.

16

Здесь крики вспугнутых гостей,
Вина и яств смертельный жар,
В нещадном пламени страстей
Земля вращается, как шар,

17

Здесь солнце, звезды и луна,
Миры планет и космос весь
Померкли, стихли. Ночь темна,
И нечего ни пить, ни есть.

18

Но, воскресая, полутруп
Ест, пьет, кусает и сосет
Ее невинных детских губ,
Ее любви душистый мед.

19

Она становится взрослей,
Он молодеет с каждым днем, —
И убегают от людей,
Влекомы страхом и стыдом.

20

Она, как лань, несется прочь,
Ее повсюду ловит он
И истязает день и ночь,
Ее любовью обольщен.

21

Ее любовь — мороз в крови,
А ненависть — душистый мед,
О, дивный Лабиринт Любви,
Где тигр ягненком вопиет!

22

И он младенцем вопиет,
Она кликушей голосит.
Всем любящим придет черед
В пустыне той поставить скит.

23

В пустыне — райские плоды
Качаются на деревах,
Чтоб вы не чуяли беды,
Когда поселитесь в песках.

24

И лишь Младенца увидав,
Расхристанного на земле,
Бегут любовники стремглав,
«Он родился!» — звучит во мгле.

25

Ведь кто возьмет его с земли, —
Отсохнут руки у того;
Сады в пустыне отцвели,
И львы сбежали от него.

26

Лежит Младенец, невредим,
Пока, с недобрым блеском глаз,
Старуха не придет за ним…
И все пойдет, как в прошлый раз.

Перевод В. Топорова
СТРАНСТВИЕ (1982)


1

Я странствовал в Стране Людей,
Я был в Стране Мужей и Жен —
И лютый страх застыл в глазах,
В ушах остался с тех времен.

2

Там тяжкий труд — Зачать Дитя,
Забава Праздная — Рожать;
Так нам легко сбирать плоды,
Но тяжко сеять и сажать.

3
     
Дитя же, если это Сын,
Старухе Дряхлой отдают,
И та, распяв его гвоздем,
Сбирает крик в златой сосуд.

4

Язвит терновником Чело,
Пронзает Ногу и Ладонь,
И Сердце, грудь ему разъяв,
Кидает в прорубь и в огонь.

5

«Тут больно? — ищет. — Тут? а тут?»
В находке каждой — торжество.
Растет он в муках, а она
Лишь молодеет оттого.

6

И вот он — строен и кровав.
И дева с ужасом в глазах.
И, путы сбросив, он ее
Берет — всю в путах и в слезах.

7

«Тут больно? — ищет. — Тут? а тут?»
Ведет, как плугом, борозду;
Он обитает в ней теперь,
Как в нескончаемом саду.

8
      
Но вянет вскорости и он,
В своем жилище, как слепой,
Крадясь меж Блещущих Богатств,
Что захватил за День Земной.

9

Его богатства — жемчуг слез,
Рубины воспаленных глаз,
И злато раскаленных дум,
И страсть, и просьба, и приказ.

10

Он — это ел, он — это пил;
Теперь он кормит и поит
И перехожих, и больных —
Отныне дом его открыт.

11

К нему приходят — поглазеть,
Он стал посмешищем для всех;
Младенец-Дева из огня
Должна восстать, чтоб смолкнул смех.

12
      
И восстает из очага —
Златая, огненная стать, —
Не подымается рука
Дотронуться и спеленать.

13
      
А Дева ищет не его —
Богат иль беден, юн иль стар
Ее избранник, — но ему
Дом старца преподносит в дар.

14

Ограбленный, уходит вон.
Ища странноприимный дом,
Где выйдет Дева из огня
И слюбится со стариком.

15
      
Седой, согбенный и слепой,
Берет он Огненную Дщерь —
И вот рассыпался дворец.
И сад осыпался теперь.

16

Все перехожие — бежать,
Дрожа в смятенье, как листва,
И шаром плоская Земля
Крутится в вихре естества.

17

Шарахаются звезды прочь,
Забившись в щели пустоты,
Не стало пищи и питья,
Одни пустыни столь пусты.

18

Но есть Невинные Уста,
Они — Вино, и Хлеб, и Мед;
Есть Птицы Глаз на вертелах —
И, воскресая, ест и пьет.

19

Он знает, что растет назад,
Растет в младенческие дни;
В пустыне страха и стыда
Вдвоем скитаются они.

20

Она, как лань, несется прочь —
И, где промчалась, вырос лес,
Ее смятеньем порожден;
А он — за ней, во тьму древес,

21
Во тьму древес, во тьму Любви
И Ненависти, — он за ней;
И все извилистей леса,
Непроходимей и темней.

21a
И вся пустыня заросла
Столпами мертвенных дерев,
И в Дебрях Бегства и Любви
Уж рыщут Волк, и Вепрь, и Лев.

22
И он добился своего!
Младенец он, она — дряхла;
Вернулись люди в те края,
А в небо — звезды без числа.

23
Деревья принесли плоды,
Маня и пищей и питьем;
Уже возводят города
И строят хижины кругом.

24
Но лишь Ужасное Дитя
Увидят жители страны,
Как с громким воплем: «Родилось!»
Сбегут из этой стороны.

25
Ведь ведомо: лишь прикоснись
К Ужасной Плоти — и умрешь;
Волк, Вепрь и Лев бегут, дрожа,
Деревья оголила дрожь.

26
Ведь ведомо: на эту Плоть
Управы людям не сыскать,
Пока Старуха не придет…
И все, как сказано, — опять.

Перевод В. Л. Топорова

Комментарий

«СТРАНСТВИЕ» ВИКТОРА ТОПОРОВА

Идеальных переводов не бывает, это общеизвестно, и мы всегда благодарны переводчику за попытку донести до нас текст, написанный на не вполне знакомом нам языке. Так переводы Бальмонта, Маршака, Микушевича, Сергеева, Потаповой и других когда-то (в 1960-х годах) открыли для меня поэзию Уильяма Блейка. Но когда затем мне попались блейковские стихи в переводах известного и весьма плодовитого переводчика, критика и публициста Виктора Леонидовича Топорова (1946—2013), я пришёл в некоторое замешательство. Таким, можно сказать, странным катреном Топоров открывает «Песни невинности и опыта»:

 С дудкой я бродил в лесах,
Дул в зеленое жерло.
Вижу: с тучки в небесах
Свесилось дитя мало.

Ни стиль переводчика, ни его лексикон, ни способ передачи поэтической мысли никак не вязались в моём представлении с поэзией моего любимого автора и, обратившись к оригинальным английским текстам, я всё более и более в этом убеждался.

Взять к примеру стихотворение «Божественный образ» (“The Divine Image”) из того же цикла, переименованное Топоровым в «По образу и подобию».

 Добро, Смиренье, Мир, Любовь —
Вот перечень щедрот,
Которых каждый человек,
Моля и плача, ждёт...

Начать с того, что канцелярское слово «перечень», которого нет в оригинале, уже с самого начала даёт неверный настрой. Блейк говорит здесь о следующих «восхитительных добродетелях» (“virtues of delight”), которых «в своих молитвах просят все, кто находятся в беде, принимая их с благодарностью», а именно о «Милосердии, Сострадании, Мире и Любви» (“Mercy, Pity, Peace, and Love”). Слова эти, каждое из которых повторяется в стихотворении семь раз очень важны, но два первых из них «Милосердие, Сострадание» Топоров зачем-то меняет по своему произволу на «Добро, Смиренье», и весь смысл меняется. Если «Добро» хорошее слово и ничему не противоречит, то слово «Смиренье» в данном контексте совершенно непригодно — Блейк, которому была глубоко чужда рабская психология, ни здесь, ни где-то ещё не призывал к смирению, и переводчик, таким образом, просто оболгал переводимого им автора. В этом переводе (в окончательной версии 1982 года) есть две совершенно вопиющие строки:

 И нехристь — тоже человек,
И в том любви залог...

Это, конечно, мысль самого Топорова, потому что у Блейка нет и не может быть ничего подобного: “And all must love the human form, / In heathen, Turk, or Jew” («И все должны любить человеческий образ / в язычнике, турке или иудее») — так написано у Блейка. И переводчик только лишний раз этим доказал, что он человек иной ментальности, так что лучше было бы ему за Блейка не браться.


Но что поделаешь — Топоров перевёл из Блейка многие страницы, не только лирику, но и целые поэмы, и хочешь не хочешь, приходится порой продираться через не вполне вразумительные тексты. Топоров, в частности, перевёл одно из самых загадочных, сложных и многозначных философских стихотворений Блейка «Странник Духа» (“The Mental Traveller”). Перевод этот был опубликован в 1975 году в сборнике «Поэзия английского романтизма XIX века» в серии БВЛ (Библиотека Всемирной Литературы) под названием «Странствие». Понимая, что критиковать работу своего предшественника не вполне деликатно, я попытаюсь ограничиться анализом некоторых фрагментов этого текста.

 1. Я странствовал в стране людей,
Я был в краю мужей и жен,
И видел там позор и срам
И слышал стон со всех сторон.

Здесь, казалось бы, всё хорошо за исключением важной детали. Блейк ничего не говорит ни о «позоре», ни о «сраме» – это совершенно не в духе его концепции и только свидетельствует о непонимании смысла текста. О никаком «стоне со всех сторон» в оригинале также речи нет. В двух последних строках Блейк пишет: “...And heard & saw such dreadful things / As cold Earth wanderers never knew” (буквально: «И видел, и слышал такие ужасные вещи, / О которых холодные Земные странники никогда не знали»). Этот смысл никак не передан в переводе.

 3. А родилось дитя — его
Спешат к старухе отнести,
И та берется за него,
Как будто хочет извести:

У Блейка же: “And if the Babe is born a Boy / He's given to a Woman Old / Who nails him down upon a rock / Catches his Shrieks in Cups of gold” («И если Дитя родится Мальчиком, / Его отдают Старухе, / Которая пригвождает его к скале / Собирая его Крики в золотые Чаши»). В контексте стихотворения важно, что дитя это — мальчик, а не девочка. Старуха не просто «хочет его извести», а распинает дитя, словно Христа, пригвождая его к скале, а затем собирает его крики в золотые чаши — эти образы, такие яркие и важные для Блейка, которые потом не раз повторяются в его поздних поэмах, полностью изъяты из текста переводчиком. И чем дальше в этот лес, тем больше таких же дров — понятно, что к такому переводу трудно относиться всерьёз.

Вероятно к подобному же выводу пришёл Алексей Максимович Зверев, составитель большого тома избранной поэзии Блейка, выпущенного в 1982 году в издательстве «Прогресс». Скорее всего это он убедил переводчика переработать большую часть своих переводов, включённых в этот том. Так Топоров устранил некоторые недостатки своего первого варианта «Странствия», однако добавил новые, среди которых наращивание количества строк — это касается 21-ой строфы, четыре строчки которой переведены восьмью строками. Но это полбеды. Обратимся снова к тексту:

 1. Я странствовал в Стране Людей,
Я был в Стране Мужей и Жен —
И лютый страх застыл в глазах,
В ушах остался с тех времен.

Это уже лучше, так как ненужные «позор», «срам» и «стон» благополучно уступили место «лютому страху», что ближе к оригиналу, но основная мысль, напомню: «И видел, и слышал такие ужасные вещи, / О которых холодные Земные странники никогда не знали», так и осталась непереведённой. Однако мы видим, как шаг за шагом перевод совершенствуется, многие несоответствия заменяются чем-то более осмысленным:

 3. Дитя же, если это Сын,
Старухе Дряхлой отдают,
И та, распяв его гвоздем,
Сбирает крик в златой сосуд.

Это уже большой прогресс, в смысле восстановления блейковской атрибутики, но смущает неуклюжее выражение «распяв его гвоздем» — я даже не уверен, можно ли так вообще сказать по-русски? Да и «сбирать в златой сосуд» лучше бы не «крик» в единственном числе, а «крики».

Страшный образ Старухи, которая куражится над своей жертвой, человеком духа — это по всей видимости земля, природа, общество, то, что связано с бренным существованием человека. Крики жертвы омолаживают Старуху, а юноша-жертва мужает, приобретая горький земной опыт. Блейк начинает пятую строфу так: «Её пальцы перебирают каждую его Жилу, / Как Скупец, пересчитывающий своё золото» (“Her fingers number every Nerve / Just as a Miser counts his gold”). Но Топоров, игнорируя этот текст, вводит придуманную им прямую речь Старухи:

 5. «Тут больно? — ищет. — Тут? а тут?»
В находке каждой — торжество.

В начале седьмой строфы переводчик, довольный своей находкой, вкладывает эти же слова в уста жертвы — юноши, который вырос, обрёл силы и теперь овладевает Старухой, превратившейся уже в юную сияющую Деву (Virgin bright): «Тут больно? — ищет. — Тут? а тут?» Может быть это и красиво, но Топорову при этом пришлось принести в жертву мысль Блейка: «Он засевает собой каждую её Жилу, / Как землепашец свою почву» (“He plants himself in all her Nerves / Just as a Husbandman his mould”).

 8. Но вянет вскорости и он,
В своем жилище, как слепой,
Крадясь меж Блещущих Богатств,
Что захватил за День Земной.

Тут переводчик пытается следовать канве оринала: «Старая Тень, он слабеет, / Блуждая по Земному Жилищу, /Наполненному драгоценностями и золотом / Приобретённым своим усердным трудом» (“An aged Shadow soon he fades / Wandring round an Earthly Cot / Full filled all with gems & gold / Which he by industry had got”). Но сравнения «как слепой» у Блейка нет, оно выглядит крайне нелепо и, понятно, понадобилось переводчику лишь для рифмы. Почему «как слепой», когда он далее разглядывает свои земные богатства?

 9. Его богатства — жемчуг слез,
Рубины воспаленных глаз,
И злато раскаленных дум,
И страсть, и просьба, и приказ.

И эта строфа, даже если её признать как одну из немногих переводческих удач Топорова, разочаровывает, если её сравнить с оригиналом: «И это драгоценности Человеческой Души, / Рубины и жемчуга томящегося от любви взгляда, / Бессчётное золото изнывающего сердца, / Стон мученика, и вздох влюблённого». (“And these are the gems of the Human Soul / The rubies & pearls of a lovesick eye / The countless gold of the akeing heart / The martyrs groan & the lovers sigh”). Потери в переводе налицо, и нет у Блейка тут никаких «раскалённых дум», а заключительное слово «приказ» — чистейшая выдумка переводчика опять же введённая только рифмы ради.

Подобный анализ можно продолжать до бесконечности. Но нужно ли? Все согласны с тем, что художественный перевод может и должен отличаться от буквального подстрочника. И каждый переводчик оставляет за собой право на собственное понимание, толкование, трактовку переводимого им произведения. Но есть какая-то черта, за которую опасно переходить — тут необходима определённая мера, а главное уважение к оригинальному тексту и ответственность перед читателем, на суд которого выносится текст, выдаваемый за произведение иноязычного автора. Если этого нет, то нужен ли вообще такой перевод? В данном случае и без того сложный и перенасыщенный поэтический текст ещё более усложняется и запутывается бесконечными отступлениями, добавлениями от себя, а также изъятием множества важных деталей — мыслей и образов автора, оставленных без внимания за пределами перевода, и в результате шедевр английской поэзии предстаёт перед нами в невероятно искажённом виде. Можно предположить, что если бы Топоров отнёсся к своему труду более добросовестно, ещё раз-другой вчитался в текст и пересмотрел собственный перевод, из него получилось что-нибудь более приемлемое. Однако этого так никогда и не произошло. И это весьма грустно.



Примечания