Праотец современных символистов (Бальмонт)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к: навигация, поиск

Праотец современных символистов (Вильям Блэк, 1757—1827)
автор Константин Дмитриевич Бальмонт (1867—1942).
Из сборника «Горные вершины[1]». Опубл.: 1904. Источник: Бальмонт К. Д. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 6. C. 321-326.[2] • Эссе об Уильяме Блейке


ПРАОТЕЦ СОВРЕМЕННЫХ СИМВОЛИСТОВ

(Вильям Блэк, 1757—1827)

В моем мозге рабочие кабинеты
и комнаты, наполненные картинами
и книгами древности, которые я
написал и нарисовал в веках
Вечности, до моей смертной жизни.
Блэк[3]

Когда древние скандинавские герои падали в битве, пораженные верным ударом, они пели, умирая, и произносили заклятия. Это было в те дни, когда они были викингами, и когда их чувства находили выражение в созданиях скальдов, а не в больных драмах поэта раздвоения, как Генрик Ибсен.

Когда Вильям Блэк умирал, умудренным ребенком, каким он был всю жизнь, его лицо сделалось прекрасным, его глаза прониклись блеском, и он запел песню, описывая то, что он уже видел в небе. Нужно быть стихийно-цельным, чтобы иметь возможность умереть так. Блэк и был исключительно-цельным, как цельно то, что входит в наше понятие Природа. Его душа была как несмятое растение, как веселый зверь, как цельная глыба льда.

Блэк был ясновидящим, и когда ему было всего четыре года от роду, Бог однажды заглянул к нему в окно. Позднее он видел ангелов, пророков, и поэтов. Мильтон приходил к нему запросто, не боясь утомить его слишком частыми посещениями, и раз даже попросил Блэка исправить одну ошибку в Потерянном Рае. Если Блэк хотел написать портрет какого-нибудь героя древности, например Цезаря, ему не нужно было ни бюста, ни рассказа современников, он просто смотрел в пространство, и перед ним возникал сам Цезарь. Он слышал голоса, внушавшие ему те или другие мысли, и, написав поэму Иерусалим, говорил, что это величайшая из поэм, существующих в мире. «Я могу ее хвалить», говорит он, «потому что я был только секретарем, авторы находятся в Вечности".[4] Он сообщал, что раньше он был Сократом, и видел Иисуса Христа. Когда младший его брат Роберт умер, Вильям видел, как душа покойника удалилась через потолок, всплескивая руками от радости. Умерший Роберт приходил потом к брату и давал ему советы насчет издания книг.

В жизни таких простодушных и необыкновенных гениев, как праотец английских прерафаэлитов, возможное и невозможное смешивается просто и очаровательно. Блэк всегда был одинаковым, живущим в себе: Как говорит Россэтти, ребенком он уже вращался в своем собственном внутреннем мире, как планета в своей орбите, и, как говорит он сам, еще в детстве он видел разницу между Рафаэлем и Рубенсом. Ненавидя этого последнего, он называл его, как Тициана и Корреджио, дьяволом, а о писании масляными красками говорил, что это низость. Все эти черты, будучи выхвачены, могут казаться не только странными, но и очень смешными, и между тем они являются неизбежными деталями в жизни замкнутой, сильной, и оригинально чувствующей души. Собственное признание Блэка: «Я утверждаю, что я не смотрю на видимое мироздание, и что для меня смотреть на него — препятствие… Я не спрашиваю мой телесный глаз, как я не спрашиваю окно, относительно зрения. Я смотрю через него, не им».[5] Язык мистики, знакомой с проникновенностью экстаза. Дело в том, что Ангел, председательствовавший при eго рождении, сказал ему: «Ты, малое создание, сотканное из радости и веселья, иди и живи на земле без помощи чего бы то ни было».[6] И вопреки большинству людей, судьба которых шаткая тень с меняющимися очертаниями, он, как в броне, следует за своим роком по точно предначертанной дороге. Что бы он ни говорил, он утверждал это не потому, что прошел известный путь логических умозаключений, а потому, что данная мысль представлялась ему, как живая часть Вечности. Его манера мыслить напоминает не европейский, а индийский ум: мы расчленяем, чтобы придти к цельному; он всегда видит мысль во всей ее цельной сложности; мы, чтобы придти к чему-нибудь, должны смотреть на дорогу, по которой идем, он, как летящая птица, достигает цели пути, не смотря себе под ноги.

Такая способность мыслить мгновенными взмахами, видеть предмет сразу со всех сторон, является отличительной чертой поэта-символиста, исполненного философских настроений. Так как он действительно чувствовал, что дымное окно души в этой жизни искажает небо от полюса до полюса, для него оставался только путь внутренних странствий, жизнь в хрустальном замке мечтаний и мыслей, связанных с чувствами лишь настолько, насколько лучистая паутина притаившегося паука связана с промежуточными ветвями, — начало и конец паутинного чертога, но начало и конец не господствующие, а подчиненные. По закону воздушной перспективы, чем предмет ближе, тем он отчетливее. С Вильямом Блэком было наоборот: земные образы соединялись перед ним в длинную цепь, вырастали как корридор, на дальнем конце которого он видел пересозданный его фантазией желанный образ. Если корридор был недостаточно длинен, увиденный образ представлялся туманным; чем длиннее было промежуточное расстояние, тем отчетливее сверкали завершенные черты. Это закон для всех поэтов-символистов, их путь — строгий путь отвлечения. Этот закон, равно, является общим для мистиков, и в особенно ярких видоизменениях мы видим его на страницах Упанишад.

Я уже сказал, что ум Блэка скорее индийский, чем европейский. Действительно, когда он говорит: «чтоб увидеть мир в одной песчинке, и небо в диком цветке, захвати в ладонь твоей руки бесконечность, и вечность в единый час»[7], мы узнаем в этом принцип священного сосредоточения, основной пункт того пути, идя по которому мудрые йоги достигают проеветленности экстаза. Когда он говорит, что «Жаворонок, раненый в крыло, заставляет херувима прекратить пение»,[8], — или предупреждает: «не убивай ни мотылька, ни моли, ибо день последнего суда близится»,[9] мы узнаем здесь те же тонкие черты, те же нежные интонации, которые неразрывносвязаны с образом освободителя мира, царевича Готамы. Я сказал — нежные, нужно прибавить — и страшные, потому что эта нежная впечатлительность, откликаясь на все, приводит к трагизму. Едва промолвив приведенные слова, Блэк прибавляет: «Каждая слеза с каждых глаз становится ребенком в Вечности; и блеянье, лай, рев, и вой — суть волны, бьющиеся о берег неба».[10] Эти мистические дети, рождающиеся в Вечности, быть может для того, чтобы стать обвинителями, эти нестройные вопли зверей, бьющиеся, как Хаос, о раскинутый в Вечности берег, красивее и трагичнее Байроновского пафоса, и своею широкозахватывающей лиричностью становятся в уровень с поэзией космогоний.

Сила чувства и внутренней сосредоточенности давала Блэку необыкновенную силу выражения. В мистической поэме Тириэль, полной апокалипсических символов и возбуждающей чувство неподдельного ужаса, он восклицает: «Зачем один закон дан льву и терпеливому быку, и зачем человек скован под небесами в пресмыкающейся форме, червяк шестидесяти зим, ползущий по пыльной земле?»[11] Вопрос, достойный Экклезиаста, и сделавшийся особенно настойчивым в наши дни. Блэк находит успокоение от этого кошмарного призрака в пантеизме, — естественный путь поэта-символиста. Возникшие в соответствии с этим причудливые теософские помыслы он облек в художественную форму, в своих картинах, в пророческих поэмах, и в мелодической лирике, которая была самобытном нововведением в 18-м веке, с его закованностью, и восхищала позднейших поэтов, обладавших мелодическим голосом, Шелли, Данте Россэтти, и Суинбёрна. Муза Блэка нежна, как героиня его Книги Тэль, где в неожиданных образах он заставляет идею метэм-психоза просвечивать мягким светом, изумрудным, как луч солнца, прошедший в глубь через морскую воду.

Чисто-весенним успокоением и сладкой истомой дышут его Песни невинности и многие из Песен опыта. Он видит зеленые луга, цветущие пастбища, стада, в простодушном веселии являющиеся символом безгрешных душ, чья невзыскательная жизнь невинна. С облаков на него смотрят какие-то неведомые младенческие существа, и учат его писать книги. Его волки, тигры, и львы страшны, как в действительности, но иногда приходят ангелы, и убеждают их быть добрыми, и они стараются научиться кротости. Родители теряют дочь, и находят ее спящею в львином чертоге, в пещере, где львица была ей прислужницей, и сняла с нее платье, а леопарды играли около нее, как котята. Нечто подобное было с Франциском Ассизским, который усовещевал свирепого волка, советуя ему исправиться, и усовестил настолько, что, когда волк умер, все его оплакивали.

Но сильная мужественная натура и всевидение пантеиста не позволяли Блэку остановиться на нежности, как на исчерпывающем слове. Свободолюбивый, как красивый зверь, полный могучих порывов, он был настолько проникнут стихийною цельностью, что его, прислушивающегося к разнородным голосам, одинаково пленяли оба элемента, искусственно разделенные людьми под названием добра и зла. Он мечтал о мире, как о Граде Божием, он хотел счастья для всех душ, и клялся продолжать умственный бой до тех пор, пока среди зеленых лугов Англии, этого царственного острова, выросшего из глубины моря, не воздвигнется символический Иерусалим. Он говорил, что Небо, Земля, и Ад отныне должны жить в гармонии,[12] и как лесная птица должна питаться червями и петь звонкие песни, так Блэк необходимо должен был написать книгу Супружество Неба и Ада. Для него это означает соединение разума и энергии, — здоровое, как морозный воздух, прекрасное противоречие, из которого проистекает движение в направлении к мировому совершенству. Если бы тигр мог говорить, он, вероятно, создал бы удивительной лиричности гимн в честь тигровых страстей — необходимых в мироздании — почему они и существуют. Но тигру не нужно менять своего рычания на человеческий голос.

Тигр, Тигр, жгучий страх,
Ты горишь в ночных лесах.
Чей бессмертный взор, любя,
Создал страшного тебя?

В небесах иль средь зыбей,
Вспыхнул блеск твоих очей?
Как дерзал он так парить?
Кто посмел огонь схватить?

Кто скрутил и для чего
Нервы сердца твоего?
Чьею страшною рукой
Ты был выкован — такой?

Чей был молот, цепи — чьи,
Чтоб скрепить мечты твои?
Кто взметнул твой быстрый взмах,
Ухватил смертельный страх?

В тот великий час, когда
Воззвала к звезде звезда,
В час, как небо все зажглось
Влажным блеском звездных слез, —

Он, создание любя,
Улыбнулся ль на тебя?
Тот же ль Он тебя создал,
Кто рожденье агнцу дал?[13]

Да, такие поэты, как Блэк, всегда найдут красивые звуки для выражения красоты звериной, умея в то же время создавать нежнейшие колыбельные песни, восхищаясь чуть видимой травинкой, скорбя о случайно раздавленной мошке, и благословляя все в мире, потому что мир есть цельность, которую нужно понять и полюбить, как таковую. Для Блэка и смерть, таким образом, являлась действительным очарованием. Ибо, как говорит он, двери, через которые она ведет, сделаны из золота, чтобы смертные глаза не могли ее видеть; но когда человек умирает, душа, пробужденная, с изумлением видит, что у нее в руках золотые ключи.[14]

Чуждый расслабляющего сомнения, этот цельный поэт, обвеянный вихрем символов, соприкасается с нашими душами, одновременно, и как живое сходство и как живая противоположность. Он сказал неоцененные слова, которые не вырвались бы ни у кого из нас, но которые бы должны были быть нашим лозунгом: «Если бы Солнце и Луна стали сомневаться, они немедленно погасли бы!».[15]


Примечания

Все примечания добавлены редактором Викиливра (ДС).

  1. Бальмонт, К. Д. Кн. 1 : Горные вершины : сборник статей / К.Д. Бальмонт . – Книгоиздательство "Гриф" . – М. : Печатня С.П. Яковлева, 1904 (Петровка, Салтыковский пер., д. Т-ва, № 9) . – IV, 210 с.
  2. Константин Дмитриевич Бальмонт. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 6:. М.: Книжный Клуб Книговек, 2010.-624 с. ISBN 978-5-904656-88-1 (т. 6) ISBN 978-5-904656-82-9
  3. I am more famed in Heaven for my works than I could well concieve In my Brain are studies & Chambers filld with books & pictures of old which I wrote & painted in ages of Eternity. before my mortal life & whose works are the delight & Study of Archangels.
  4. I hope that all our three years trouble Ends in Good Luck at last & shall be forgot by my affections & only rememberd by my Understanding to be a Memento in time to come & to speak to future generations by a Sublime Allegory which is now perfectly completed into a Grand Poem[.] I may praise it since I dare not pretend to be any other than the Secretary the Authors are in Eternity I consider it as the Grandest Poem that This World Contains. Allegory addressd to the Intellectual powers while it is altogether hidden from the Corporeal Understanding is My Definition of the Most Sublime Poetry.
  5. I assert for My self that I do not behold the Outward Creation & that to me it is hindrance & not Action it is as the Dirt upon my feet No part of Me. What it will be Questiond When the Sun rises do you not see a round Disk of fire somewhat like a Guinea O no no I see an Innumerable company of the Heavenly host crying Holy Holy Holy is the Lord God Almighty I question not my Corporeal or Vegetative Eye any more than I would Question a Window concerning a Sight I look thro it & not with it.

    Что же касается Меня Самого, то я утверждаю, что не вижу внешней стороны Сотворённого, — для меня она является помехой и Бездействием; она как грязь на моих ступнях, — а не часть Меня. Если бы меня спросили: «Когда Солнце встаёт, разве ты не видишь в этом круглом огненном диске что-то вроде золотой Гинеи?» О, нет, нет, я вижу несчётное Небесное Воинство, восклицающее: «Свят, Свят, Свят, Господь Бог Всемогущий!» Я не спрашиваю свой Телесный или Вегетативный Глаз, так же как я не спрашиваю Окно о том, что я Вижу. Я вижу не им, а сквозь него.
    Видение Страшного Суда (Блейк/Смирнов)
  6. The Angel that presided oer my birth
    Said Little creature formd of Joy & Mirth
    Go love without the help of any King on Earth

    William Blake: Notebook c.1808-1811 - 26 "The Angel that presided oer my birth" / Уильям Блейк: Записная книжка, ок. 1808-1811 - 26 «Ангел, руководивший моим рождением»

  7. To see a World in a Grain of Sand
    And a Heaven in a Wild Flower
    Hold Infinity in the palm of your hand
    And Eternity in an hour

    В переводе С. Маршака:

    В одном мгновенье видеть вечность,
    Огромный мир — в зерне песка,
    В единой горсти — бесконечность
    И небо — в чашечке цветка.

    Существует, однако более точный перевод Натальи Всеволодовны Мошкиной, в котором отражён блейковский алгоритм: условия и следствия (сообщено блейковедем Верой Владимировной Сердечной):

    Чтоб увидеть мир в песчинке,
    Чтоб увидеть рай в цветке,
    Удержите в часе вечность,
    Бесконечность сжав в руке.

    Наталья Мошкина

    Приведу также одну из версий своего перевода, выполненного в 1968 году:

    В песчинке мир найти сумей,
    Вселенную — в цветах полей,
    Зажав в ладони бесконечность
    И в миг один увидев вечность.

    Прорицания невинности (Блейк/Смирнов)
  8. 15A Skylark wounded in the wing
    A Cherubim does cease to sing

    Мальчик жаворонка ранит —
    Ангел петь в раю не станет.

    15Ты жаворонока камнем сбил —
    Песнь Херувимскую сгубил.

    Прорицания невинности (Блейк/Смирнов)
  9. Kill not the Moth nor Butterfly
    40For the Last judgment draweth nigh

    Ни Моль, ни Бабочку не бей —
    40 Суд Страшный у твоих дверей!

    Прорицания невинности (Блейк/Смирнов)
  10. Every Tear from Every Eye
    Becomes a Babe in Eternity
    This is caught by Females bright
    70 And returnd to its own delight
    The Bleat the Bark Bellow & Roar
    Are Waves that Beat on Heavens Shore

    Ты слеза, а час спустя
    Станешь Вечности Дитя.

    Много выплакано слёз,
    70 Чтоб малыш счастливым рос.

    Мычанье, блеянье и рёв —
    Достигнут райских берегов.

    Прорицания невинности (Блейк/Смирнов)
  11. Why is one law given to the lion & th patient Ox
    And why men bound beneath the heavens in a reptile form
    A worm of sixty winters creeping on the dusky ground

  12. Therefore I print; nor vain my types shall be:
    10 Heaven, Earth & Hell, henceforth shall live in harmony

  13. The Tyger

     
    Tyger Tyger, burning bright,
    In the forests of the night;
    What immortal hand or eye,
    Could frame thy fearful symmetry?

    5In what distant deeps or skies.
    Burnt the fire of thine eyes?
    On what wings dare he aspire?
    What the hand, dare sieze the fire?

    And what shoulder, & what art,
    10Could twist the sinews of thy heart?
    And when thy heart began to beat,
    What dread hand? & what dread feet?

    What the hammer? what the chain,
    In what furnace was thy brain?
    15What the anvil? what dread grasp,
    Dare its deadly terrors clasp!

    When the stars threw down their spears
    And water'd heaven with their tears:
    Did he smile his work to see?
    20Did he who made the Lamb make thee?

    Tyger Tyger burning bright,
    In the forests of the night:
    What immortal hand or eye,
    Dare frame thy fearful symmetry?

    1790s

    См. также: Тигр (Блейк/Бальмонт).

  14. The Door of Death is made of gold,
    That mortal eyes cannot behold;
    But when the mortal eyes are clos'd,
    And cold and pale the limbs repos'd,
    The soul awakes; and, wond'ring, sees
    In her mild hand the golden Keys...

    Дверь смерти золотом горит,
    Но смертный взор её не зрит –
    Взор гаснет, и на бледный лик
    Ложится иней; в этот миг
    5Встаёт душа и видит вдруг
    Ключи в ладонях бледных рук...

    Королеве (Блейк/Смирнов)

    Посвящение «Королеве» написано в 1807 (напечатано в 1808).

  15. If the Sun & Moon should Doubt
    110Theyd immediately Go out

    В переводе С. Маршака говорится только о солнце (луна осталась «за кадром»):

    Солнце, знай оно сомненья,
    Не светило б и мгновенья.

    Приведу также и свой перевод:

    В сомненьях солнце и луна —
    Земля во мрак погружена.

    Прорицания невинности (Блейк/Смирнов)