Потурченко-Потурчишин (Полищук/Резвый)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к: навигация, поиск

Потурченко-Потурчишин
автор Клим Лаврентьевич Полищук, пер. Владислав Александрович Резвый
Язык оригинала: украинский. Название в оригинале: Потурченко-Потурчишин. — Из сборника «Жертва».



Потурченко-Потурчишин

I

Воистину — «гора с горой не сходится»… Встретился с ним еще раз… Первопричина его восстания проистекала из длинной вереницы тех грустных дней, когда Большой Город утрачивал гордые надежды и начинал верить в то, что они обещали в воззваниях и несли «на остриях штыков»…

Тогда большинство жителей оставило свои дома и перебралось в подвалы, где молча прислушивалось к внезапным орудийным взрывам и тревожно ожидало конца или начала. И когда наконец одним серым утром в морозном воздухе затрепетали звуки «Интернационала», всем стало ясно, что ожидаемое свершилось. Натягивали на себя всякое отрепье и осторожно выходили за ворота. Недоуменно смотрели на большие кровавые пятна на белом снегу, который грубым пластом покрывал тротуары, и в глазах у них застывало странное выражение, постепенно ставшее особой приметой каждого жителя Большого Города…

Не желая принимать участие во всеобщем маскараде, я надел свое будничное пальто, натянул шляпу чуть не на самые глаза и двинулся в сторону несмолкавшего «Интернационала». Улицы словно вымерли, только кое-где выглядывали из ворот бледные лица жителей, которые, увидев меня, с любопытством спрашивали:

— Уже пришли?..

— Очевидно… — говорил я, не останавливаясь.

На одной большой улице крутились какие-то люди — в шинелях, шапках и с карабинами.

— Они… — подумал я и пошел быстрее.

— Стой! — крикнул кто-то за плечами.

Я остановился. Ко мне усталой походкой приближались трое в сером. Один из них — почти еще мальчишка, но, судя по тому, как он держался, — очевидно, не рядовой.

— Хто ты такой? — спросил он меня на ломаном московском языке.

— Гм… прохожий… — сказал я смущенно. — Человек, и всё…

Парень в сером важно сморщил лоб и стал меня осматривать. Когда он с напускной суровостью остановился на медальке нашего артистического общества, которой был заколот мой шарфик, я усмехнулся:

— Вы, товарищ, наверное, артист?..

Он покраснел, попытался еще больше наморщить лоб, но я заметил, что мой вопрос вывел его из равновесия.

— Документы! — сказал он, зачем-то снимая с плеча карабин.

Я вынул из кармана карточку «Профессионального Союза Работников Сцены», которой обзавелся еще неделю назад, и подал ему.

Он взял карточку, внимательно прочел всё, что там было написано, и молча вернул ее мне.

— Ну, что? — спросил я.

Он всё еще молчал и о чем-то думал.

— Я могу идти? — спросил я снова.

Он вдруг спохватился.

— Ну куда же вы пойдете с таким документом?!. Ведь ваш союз — не что иное, как обыкновенное общество прислужников буржуазии!.. С таким документом вас ни один красноармеец не пропустит!.. Вы уж лучше идите со мной!..

— Куда?..

— Разве вам в таком положении не всё равно, куда идти? — сказал он мне. — Ваше счастье, что встретились со мной, а не с кем-нибудь другим!..

— Прошу прощения! — откликнулся я. — С кем имею честь?..

— О, давно бы так! — промолвил он удовлетворенно. — Я председатель Агитпросвета Временного Революционного Совета, пролетарский поэт и артист Потурченко! Наверное, слышали?..

Признаться по правде, эта фамилия была мне совершенно незнакома, однако я сделал наиприятнейшее выражение лица и «удивленно» спросил:

— Так это вы!?

— Да! Тот самый!.. Мне поручено возродить угнетенное буржуазной культурой пролетарское искусство, и теперь я весь отдался этой идее.

— Что же вы думаете делать?

— Пока что собираюсь прибрать город, а потом… — начал говорить, но вдруг бросился за меня и закричал: — Что же вы, с… с…, так долго делаете?! Скорее!..

— Скарее никак нильзя! — послышался чей-то равнодушный ответ.

Я повернулся и увидел двоих в сером, которые, напрягая все свои силы, пытались перетянуть через улицу от одного здания к другому огромный красный плакат с белой надписью: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!»

— Как же так «нильзя»?! — не успокаивался Потурченко. — Чтоб сию же секунду!..

— Никак нильзя… — был тот же ответ.

Потурченко сердито сплюнул, помянул их маму и, не глядя на меня, сказал:

— Ну, идем!

— А может, как-нибудь в другой раз? — попробовал я отказаться, но он решительно запротестовал:

— Ни в коем случае! Вы должны делать то, что вам говорят!.. Не думайте, что это только с вами так. Вот не далее как завтра я оглашу приказ о мобилизации всех художественных сил, а тогда…

Остановился. Прикрыл немного глаза и с нажимом добавил:

— Тогда мы им покажем, что такое искусство!..

Дальнейшие препирания были излишни, и я пошел с ним. Идя по улицам, он то и дело останавливал встречных красноармейцев и спрашивал, из какой они части и имеют ли литературу. Кое-кто из них что-то отвечал, другие только хлопали глазами, и только когда мы отходили от них на несколько шагов, нам вослед раздавалось диковинное:

— Пашол ты в кинематограф!..

— Что они говорят? — спросил я Потурченка.

— Ругаются так, — ответил он с каким-то непонятным упоением. — Насилу научил их этому…

— Вы?..

— А то кто же?! — блеснул глазами.

— Зачем?..

— Ха-ха-ха!.. — засмеялся он. — Буржуй вы и больше ничего!.. Разве вы не знаете, что пролетарий не может не ругаться?.. Ведь если он ругается, то душу и сердце вкладывает в свою ругань!.. А так как большинство их ругается очень шаблонно и неоригинально, я устроил некий эксперимент и составил целый лексикон новых слов для пролетарской ругани… Я вообще, знаете, экспериментатор… С позиции психологии надо это понимать…

Так мы пришли к бывшему зданию известной черносотенной газеты «Непобедимый орел», где теперь размещался «Агитпросвет» Временного Революционного Совета. При входе в помещение стоял серый великан с карабином в руках, который нехотя отступил немного вбок и пропустил нас внутрь. Везде и всюду, по всем коридорам и комнатам, валялась уйма разных книг, ими же пылал камин в «общей мастерской», где крутилась целая ватага молодых парней и несколько девушек явно семитского происхождения.

Потурченко влетел в их гущу, как бомба, и, никому не давая сказать слово, загалдел:

— Стыд! Позор! Город без плакатов, войско без литературы, рабочие без агитации, крестьяне без информации, а вы тут баклуши бьете!..

— Товарищ Патурченко!.. Товарищ Патурченко!.. Не забивайте, что я тольки ради искусства здесь и что я вообще удивляюсь, как ви можете?.. — кричала какая-то грудастая, приземистая, стриженая девица.

Он как будто ничего не слышал. Не переставая сыпать словами, повернулся ко мне и впопыхах бросил:

— Знакомьтесь! А я тем временем…

Не закончил и бросился в дверь. Через минуту его голос раздался уже где-то за стеной, а в «общей мастерской» снова зашумели.

Стриженая девица заговорила первая:

— Ах, какой он инергичеський!

— Да!.. Но только… — послышалось отовсюду.

А она уже говорила мне:

— Ево нужно панимать!.. Ви ево товарищ?..

— Да и нет! — пробовал ответить ей и сам не знал, что говорить. — Мы знакомы как артисты!..

— Ах, какой он роскошный!.. Када бы ви знали, как он дивно играет Магбет!..

Подошел какой-то высокий, худой, с бритым лицом господин. Протянул длинную, как лошадиная нога, костлявую руку, сказал:

— Имею честь! Председатель Слободского «Пролеткульта», народный поэт Линюхин!

Я подал ему руку, и стало как будто стыдно, что она такая маленькая и невзрачная по сравнению с его рукой.

— Вы знакомы с ним? — спросил он, кивнув на стену, за которой раздавался голос Потурченка: «На кой черт нам сдались эти буржуазные тулова, снизу оправленные в лакированную кожу, а сверху завязанные волосами!.. Мы и без них справимся!» — очевидно, спорил с кем-то.

Не зная его толком, я дипломатично заметил:

— Знаком немного…

— Ах, так вы только знакомы! — воскликнул Линюхин. — Если так, то не советую с ним связываться! Он довольно часто бывал в нашем рабочем клубе и всё говорил о своих коммунистических убеждениях и вере в пролетарское искусство, но никогда и ни разу не обнаружил их на деле. Всё бегает, всё хлопочет, всё кричит, а дела ни на грош. Да и все его крики — не что иное, как механическое повторение заученных на митингах разных слов и фраз, а никак не выражение сознательного убеждения зрелого разума. Видели бы вы, как он восхищается первыми случайными рабочими собраниями!.. Шумит, кричит, волнуется, как полоумный, а всё потому, что воображает себя одним из первых пролетарских художников…

— Гм… очень интересно!.. — сказал я ему в тон.

— Вы думаете? — хитро покосился на меня левым глазом народный поэт. — Уверяю вас, что если в заурядном невежде начинает говорить ненависть к интеллигенции, в этом нет ничего интересного. Интеллигенцию ругает… завидует… ненавидит… боится… сам себя мучает…

— А вы как смотрите на интеллигенцию? — спросил я.

Он улыбнулся.

— А что она мне?.. Завидовать ей повода нет, а ненавидеть тем более. Я знаю свое дело, и этого с меня довольно…

— Вы, кажется, председатель Слободского «Пролеткульта» и народный поэт?..

— Это он меня так назвал, а я никаким поэтом сроду не был. Увидел у меня тетрадь наших фабричных песен и заладил: «Вы поэт, вы поэт!»…

— А эти песни вы сами сочиняли?

— Где там! Все их сочиняли, а я только записал — я вообще всё записываю… У меня вся революция записана…

— Ну, так вы всё-таки пишете что-то?

— Пишу, но только для себя!..

В это время в комнату вбежал Потурченко. Обращаясь ко мне, сказал:

— Ну, вот вы посоветуйте мне, что делать? Хочу объявить мобилизацию всех художественных сил и не знаю, как осуществить эту идею! Говорю сотрудникам, чтобы составили об этом приказ, а они не умеют, не хотят или, наконец, черт их знает…

— Не знаю и я, как это делается! — сказал я. — Здесь так легко ошибиться, а то и просто сделать такое, что вообще…

— Что такое? — подскочил он. — Вы хотите сказать, что этим я могу скомпрометировать себя?.. Не бойтесь! Коли эксперимент, так эксперимент!..

— Делайте как велит вам долг! — сказал я.

— Плевать мне на долг, когда у меня своя идея! — воскликнул он. — Я стремлюсь к правде так, как ее себе представляю, и сомневаться здесь не приходится!..

— Однако вы сомневаетесь, если спрашиваете меня, что делать!

— Не спрашиваю, а информирую, чтобы знали, что вы уже мобилизованы! Сейчас прикажу выдать вам временное удостоверение, а завтра узнаете обо всем из моего приказа! — сказал он остро и, повернувшись на каблуках, вылетел из комнаты.

Через минуту его голос раздавался уже где-то в коридоре: «…снизу оправленные в лакированную кожу, а вверху завязанные волосами…»

Я устало присел на кончик какой-то поломанной софы и стал ждать «временное удостоверение». Рядом со мной сидела грудастая приземистая девица, которая сейчас же заговорила:

— Ви не удивляйтесь ему!.. Он всегда так ужасно занят!..

— Да, это видно по его работе! — неожиданно вмешался в разговор Линюхин, всё еще крутившийся по комнате.

— Ну, ви так не говорите! Разве ви не знаете, какой он инергический?.. Ево нужно понимать, товарищ…

Линюхин только рукой махнул:

— Эх!..

Нагнулся ко мне и прошептал:

— Идемте лучше, этого удостоверения вы всё равно не дождетесь, да и на кой оно вам сдалось?..

— Но он мне говорил, что на улице… — начал объяснять ему свое положение, но он дернул меня за рукав.

— Тихо… — прошептал. — Идемте!..

На улице падал крупный снег и темнело. В белой мгле слышались внезапные выкрики и частые карабинные выстрелы. Замерзшие окна в домах смотрели на улицы, как бельма слепцов, и от этого весь город казался большим слепцом, что стоял на распутье и слушал невнятный шум дикой метели.

Линюхин всё время шел молча, и только когда я сказал ему, что могу идти один, он остановился и произнес:

— Пропадет наша революция, как пузырь на воде, если ею будут руководить такие парнишки!..

— Не беспокойтесь! — сказал я. — Как-нибудь да будет! Ведь не боги горшки обжигают!..

— Горшки одно дело, а революция — другое! Мне как рабочему грустно! — горько промолвил он, протягивая мне свою железную руку.

Я хотел сказать ему что-нибудь утешительное, но ни одно слово не выпуталось из целой стаи мыслей, так назойливо буривших мозг.

— Ну, вот вам и временное удостоверение!.. — неожиданно засмеялся он, кланяясь. — Бывайте здоровы!

— Бывайте!

Он только вздохнул, надвинув на уши серую шапку, повернулся и вскоре исчез во мгле пустынной улице. Я еще с минуту посмотрел ему вслед и пошел в свою холодную комнату, надеясь, что квартирная хозяйка найдет что-нибудь на ужин и для меня.

II

Через неделю после моей встречи с Потурченком в просторном зале дома «Купеческого Собрания», где теперь размещался городской «Пролеткульт», иголке негде было упасть. Весь зал был полон старыми и молодыми «работниками искусств», среди которых можно было заметить даже тех, что уже по три года не появлялись на улице. Теперь приказ Потурченка о мобилизации и его угрозы «принудительных работ для буржуазии» вынудили их оставить работу и прийти сюда, чтобы зарегистрироваться в мобилизационном отделе и получить соответствующую своей специальности работу. Перед «регистрацией» планировалось какое-то совещание, на котором сам Потурченко собирался дать некий отчет о «новейших задачах современного искусства». Несмотря на то, что назначенное время открытия совещания давным-давно прошло, Потурченко еще не появлялся, и кое-кто из младших начинал громко высказывать недовольство. Старшие сидели тихо и, прислушиваясь к разговору младших, только улыбались. В передних рядах, перед самой эстрадой, засела целая ватага каких-то непримечательных мужчин и женщин, которые вели между собой жаркие споры о каких-то песенниках, причем громко ругались и хохотали. Среди них я увидел знакомого мне «народного поэта» Линюхина. Он беседовал с какой-то молоденькой работницей и почти за каждым ее словом говорил одно и то же:

— Глупая ты!..

Молоденькая работница краснела, дергалась и показывала ему какую-то тетрадь с красной надписью: «Маруся отравилась»…

Я так заинтересовался молоденькой работницей и ее тетрадью, что уже хотел подойти к ней и познакомиться, как вдруг в зале возникло некое движение. Я посмотрел на дверь и увидел самого Потурченка в окружении своих близких сотрудников, среди которых была грудастая приземистая девица. Одетый по последней комиссарской моде — в кожаные штаны и такую же куртку, лакированные сапоги со шпорами и шапочку-мазепинку, — он выглядел вполне пристойно. И не будь у него такой самоуверенный и самодовольный вид, он мог бы даже понравиться — если не всем, так хотя бы какой-то части. Но, судя по его поведению, об этом он думал в последнюю очередь, и всё его внимание было направлено исключительно на самого себя, чтобы как можно важнее и серьезнее предстать перед лицами тех, перед кем в глубине души часто дрожал и молился, кому так завидовал и кого так жестоко ненавидел. Даже если вся интеллигенция казалась ему не более чем «туловами», то уже в отношении тех, кто служит искусству, он становился не вполне уверенным, отчего и решил держаться «совершенно по-большевистски» и таким образом избавиться от нежелательных дискуссий, которые могли возникнуть после его отчета.

Пройдя через весь зал, медленно вышел на эстраду, где уже приготовили стол и стулья. Прежде всего он швырнул на стол шапку, потом какие-то бумаги и, наконец, — револьвер. Несмотря на то, что зима еще не думала убегать и морозы как раз нарастали, его голова была выбрита до блеска — тоже «мода» того времени, ведь так «представители левых направлений в искусстве» хотели утвердить гордое заявление одного «модного» поэта о себе и своих современниках, которое каждый, кто только чувствовал себя «левым», с пафосом декламировал после оригинала:

Да, скифы — мы. Да, азиаты — мы,
С раскосыми и жадными очами!

А в доказательство того, что это никакая не выдумка, старательно брили себе головы и находили в этом особое, им одним понятное, удовольствие… Это же удовольствие светилось на невыразительном и грубоватом лице Потурченка, которым он повернулся к залу, собираясь зачитать свой отчет. Я уже побаивался, что из-за этого отчета нам придется просидеть здесь до следующего дня, так как в 10 часов вечера по «пролетарскому времени» никакое движение по городу без специального разрешения коменданта гарнизона было невозможно, а тем временем «буржуазное» время насчитывало уже половину восьмого, несмотря на то, что отставало от «пролетарского» почти на два общечеловеческих часа. Однако мое опасение оказалось совершенно безосновательным, потому что не успел я толком вдуматься в это, как Потурченко вскочил, взмахнул руками, будто желая взлететь, и начал выкрикивать:

— Товарищи художники! Революция сказала нам, что нет пророков, нет апостолов, нет учителей и наставников, а есть только специалисты. Художники, писатели, артисты и музыканты тоже специалисты, с той разницей, что они не организованы так, как организованы печатники, сапожники, портные и другие профессионалы. На этом играла буржуазия, широко используя художников в своих личных целях, как слепое оружие. В социалистическом государстве этого быть не должно, а потому все художественные специалисты так или иначе обязаны стать одной крупной организацией, которая проводила бы свою работу исключительно для пользы пролетариата, чем способствовала бы укреплению и самой пролетарской власти. Но поскольку такая организация легко может стать контрреволюционной, мы, стоящие на страже интересов пролетариата, решили сделать совсем иначе, а именно: мы провозглашаем мобилизацию всех художественных сил и распределяем их по специальности на несколько частей, которые надлежит упорядочить по всем правилам воинской дисциплины, как любую войсковую часть. Пока что появятся только сотни — художественная, литературная, артистическая, музыкальная и журналистская, которые будут управляться сотниками и подчиняться комиссару отдела искусств при Временном Революционном Совете, то есть — мне. Дело тогда пойдет проще простого! Нужны нам, к примеру, плакаты — отдаем приказ художественный сотне, и плакаты готовы. Литературные работы выполняет сотня литературная. Артистическая сотня дает свои представления по рабочим районам и способствует агитации в войсках. Музыкальная сотня устраивает концерты для рабочих и распространяет музыкальные знания в народе. Журналистская сотня обслуживает потребности прессы. Правда, всё это напоминает эксперимент, но эксперимент интересный и необходимый. Пролетарское государство не может опираться на формы старой культуры в целом, поэтому понятно, что эксперимент необходим. Поэтому каждый мобилизованный, помимо исполнения непосредственного долга перед государством, должен проявить себя в коллективном творчестве самой массы, в основу которого кладется примитив. Здесь могут сыграть значительную роль «Мастерские поэзии», ибо поэзия тоже ремесло. «Театральные студии» работают вместе со зрителями над созданием новых форм театрального искусства. Итак — эксперимент и примитив! Эксперимент, значится, потому эксперимент, что примитив, а примитив потому примитив, что эксперимент. Это как будто понятно всем, а если кому это не понятно и он хочет и впредь остаться при своем, тогда мы освобождаем его от своей мобилизации, и он будет мобилизован отделом общественных работ как обычный буржуй и послан на принудительные работы. Никакие разговоры, товарищи, не дадут здесь ничего, кроме того, что вы слышите от меня.

Сделал короткую паузу, с любопытством осмотрелся вокруг и добавил:

— Можете, товарищи, регистрироваться и пока идти домой!..

После этого надел шапку, взял бумаги, спрятал револьвер и сошел со сцены. Через минуту он появился в зале среди пролетарских писателей. Линюхин что-то горячо ему доказывал, а он тупо осматривал потолок «буржуазного» зала и только улыбался:

— Тулово, завязанное сверху волосами, — прозвучало наконец на весь зал, на что другой голос ответил не менее громко:

— Дурак!..

Все глаза обратились в сторону Потурченка и Линюхина. Оба напоминали раздраженных петухов, готовых в любую минуту броситься друг на друга.

— Кто дурак?!. — прохрипел наконец Потурченко.

— Ты!.. — эхом отозвалось из груди Линюхина. — Ты дурак, потому что какой из меня сотник литературной сотни!..

В зале раздался хохот. Потурченко стиснул зубы и бросился к выходу. Проходя мимо меня, на миг изумленно остановился, но нахмурился и пошел дальше.

— Тулова, завязанные сверху волосами… — послышалось в дверях.

В зале стало весело. Регистрации проводить было некому, и все стали расходиться по домам.

На выходе встретился с Линюхиним.

— Слыхали, как я его?.. — спросил меня.

— Слыхал! За что же вы его так?..

— Видите ли, он тут всякие назначения делает… Хотел сделать меня литературным сотником, а я и воспротивился: где это видано, чтобы я бросал фабрику черт знает для чего!..

— А кто эта девица с тетрадью, что сидела рядом с вами? — спросил я.

— Это одна швея… Она тоже пишет и хотела просить Потурченка, чтобы он напечатал ее книгу…

— Какую книгу?

— Э, черт знает что!.. — махнул он рукой. — «Маруся отравилась» называется…

— Ну и что же?

— Ничего! Сказал ей, чтобы лучше и не показывалась с этим на люди…

— Так она с Потурченком не говорила?

— А на кой черт с ним говорить!.. Удивляюсь, как только его могут слушать?!.

Осмотрелся вокруг и засмеялся:

— Сколько их тут было, и никто не осмелился сказать ему, что он дурак!.. Ждали, пока я скажу…

— Ну, что ж! — сказал я. — Вы рабочий и могли это сказать, а мы…

— А вы! — перебил он меня. — Провинились вы все перед ним, что ли?! Плюйте вы на всё это, и больше ничего!..

— Плюнуть всегда можно, однако надо и с обстоятельствами считаться! Ведь теперь весь город регистрируется!..

— На село езжайте, что ли! — сказал он. — Нешто для вас там места не найдется, обязательно здесь сидеть!?

Снял шапку, поклонился и вышел на улицу.

Я вышел вслед за ним и тихо поплелся домой. После того вечера я упаковал свои вещи и уехал из города, чтобы уже не возвращаться, хотя бы пока там сидит Потурченко. Сам не знаю, какое он произвел на меня впечатление, но снова встречаться с ним отчего-то не хотелось…

III

Летнее солнце ярко освещало мою унылую комнату в подвале, а я всё еще лежал в постели и равнодушно курил папиросу. Грустные мысли о будущем не давали мне покоя с тех пор, как я оставил Большой Город и оказался на другом берегу, но еще никогда не были они так назойливы, как в последнее время. Не могла их разогнать даже привередливая жизнь Княжеского Города, которая уже третий год шутила со мной, как хотела. Достаточно было попасть в мои руки листу рыжей бумаги с надписью «Известия» с «того берега», как притихшие на время мысли о покинутых там назойливо осаждали меня и отнимали всякую охоту и желание что-то делать… Итак, лежал, курил папиросу и думал о том, сколько еще может продлиться такое неясное положение.

— Скверно быть изгнанником… — в сотый раз думал я.

Вдруг в коридоре послышался какой-то шум, а затем кто-то громко постучал в мою дверь.

— Кто там? — спросил я, не вставая с постели.

— Здесь живет господин Полевой? — послышался грубый незнакомый голос.

Я встал, сбросил крючок, вернулся обратно на кровать и сказал:

— Прошу!

Дверь шумно распахнулась, и в комнату впрыгнул… Если бы так ясно не светило утреннее солнце или я не докуривал уже пятую папиросу, я скорее мог бы подумать, что это призрак, нежели он… Но я не спал и совершенно отчетливо видел перед собой Потурченка. Правда, он был не такой, каким я встретил его в первый раз, ничто не напоминало его облик во время незабвенного «совещания», однако это был он. Одетый в черную пиджачный пару, в рубашке а lа Байрон, с копной беспорядочно спутанных черных волос на голове, он походил не то на поэта эпохи романтизма, не то на обычного цыгана из Бессарабии. Под левой рукой держал огромную бумажную папку и шляпу, а правой вытирал вспотевший лоб.

— Прошу прощения! — сказал я. — Если не ошибаюсь, Потурченко?

— Хе-хе-хе!.. — засмеялся он. — Он самый, только не Потурченко, а Потурчишин!..

— Отчего же так?

— А так! — мотнул головой. — Это там я был Потурченко, ведь там все на «ко» или на «ук», а здесь я всегда был Потурчишин…

— Так вы уже здесь были? — удивился я.

— Даже родился здесь! Я сам с Бойковщины…

— Вот как?!.

— А вы как думали? — спросил меня.

— Я никак не думал! — сказал я. — Мне казалось, что вы из евреев по происхождению…

— Нет! — вздохнул он. — С евреями я не имею ничего общего… Отец мой был москвофилом и, когда в четырнадцатом году пришли москали, вывез меня в Киев, а сам помер… Оставшись один, я не очень тосковал по нем, потому что меня одевали, кормили и учили…

— И так вы стали украинцем?..

— Где уж! — засмеялся. — Украинцем я сделался, когда грянула революция…

— Однако вы производили впечатление… — начал было я, но он меня перебил:

— Дайте лучше закурить! Знаете, я так потратился в этом проклятом Княжеском Городе, что ну его ко всем чертям!..

— А, да! Дороговизна тут безумная! — сказал я, подавая ему папиросу.

— Знаете, я взял у своей матери сто тысяч за две недели всё пропил…

— Бывает…

Он закурил папиросу, встал и заходил по комнате. Ходил широкими шагами, насколько позволяли его короткие ноги, и то и дело приглаживал на голове взъерошенный волосы, которые никак не хотели лежать ровно и лезли во все стороны, как сухое сено. Наконец докурил папиросу и повернулся ко мне:

— Вы, кажется, сказали, что я производил впечатление?..

Я молча кивнул.

— Ну, так надо вам знать, что в истинном обличье вы меня никогда еще не видели! Вы видели меня, например, в роли Макбета?..

— Нет! — сказал я.

— А стихи мои читали?

— Тоже нет…

— Ну, тогда о каком же впечатлении можно говорить?! — воскликнул он почти с негодованием. — Вот если бы вы увидели меня на сцене или почитали мои стихи, а то…

— Ну, знаете, — отозвался я, — если вы с таким пылом отдавались делу мобилизации творческих «спецов», то уж, наверное, это была не ерунда.

— А я вам говорю, что ерунда! — возразил он решительно. — Не будь оно ерундой, не сомневайтесь, я не оставил бы пролетариат и не пошел бы к буржуазии!..

— Однако что вы здесь думаете делать? — спросил я его, желая сменить тему нашего разговора.

Он только кашлянул и снова заходил по комнате. На ходу приглаживал непокорную шевелюру и напряженно о чем-то думал.

— Знаете что? — сказал наконец, не переставая ходить. — Я к вам с очень важным делом.

— Пожалуйста!

— Я организую здесь свой театр под названием «Молодая сцена» и специальную «Экспериментальную студию»… Денег у меня нет, но они могут быть, если у «Молодой сцены» появится кто-нибудь с именем или что-то подобное… Я уже обращался за помощью к местным народным учреждениям, но мне сказали, чтобы я указал им того, кто мог бы поручиться за серьезность моего дела… Пошел я по местным корифеям литературы и искусства, но каждый из них отнесся к этому с таким недоверием, что хоть назад возвращайся…

— А вы вернитесь… — сказал я просто.

Он удивленно вытаращился на меня и вдруг вспыхнул:

— Вы, товарищ, не шутите! Я обращаюсь к вам как к молодому артисту, который вырос там, а не здесь, и знает, в чем кроется суть всех устремлений современного творчества, а вы шутки шутите. Вы знаете, когда я проведал, что вы здесь, я словно второй раз на свет народился!..

— Хорошо, товарищ! Я совсем не шучу, но только я не знаю, чем могу быть вам полезен? Денег у меня нет, имя у меня обыкновеннейшее, и мне прямо удивительно, как вам могло прийти в голову надеяться на мою помощь?..

— Я уже над этим думал! — сказал он с нажимом. — Вы здесь до некоторой степени известны, а я только что появился. Сейчас дело состоит в том, чтобы получить какое-нибудь вспомоществование или просто ссуду. Я уже приготовил представление в такие институции, как «Народный разговор» и «Народный промысел», но кому-то надо подписаться за поручителя. Если вы это сделаете, существование «Молодой сцены» становится бесспорным фактом!..

— Всё это очень хорошо, но вы же сами сказали мне, что я вас не знаю как артиста, — откликнулся я. — Дали бы мне прежде хоть сборник своих стихов…

Он раскрыл рот и на минуту занемел. Затем вдруг почесал в затылке и грустно сказал:

— Знаете, у меня был один экземпляр в голенище еще с Большого Города, но когда переходил эту проклятую речку, отделяющую «тот берег» от «этого берега», потерял…

— Ну, как же так! — сказал я, притворяясь глубоко пораженным. — Здесь так мало знают о «том береге», а вы так невнимательно…

Он развел руками:

— Вышло так…

Вдруг вскочил:

— Да это ерунда! Знаете что? Вы приходите к нам в студию и увидите сами!..

— Так вы уже и работаете?

— А как же! Тридцать пять студийцев, и все молодые люди. Парни как львы, девушки как серны…

— Над чем же вы работаете?

— Сейчас готовим к постановке три вещи: «Отчаяние души» Волового, «Белый смех» Черного и моя переработка «Днестровской русалки» Шашкевича…

— Интересно!.. Только вот не знаю, что это за авторы такие — Воловой и Черный?..

— Это студийцы… Они написали и они же ставят, а на мне только общее руководство их работой.

— Да, очень даже интересно! — сказал я с деланным воодушевлением. — Удивляюсь, как об этом до сих пор никто ни слова, в то время как о «Народном театре» галдят от мала до велика!..

— Я надеюсь, что если вы примкнете к нам, этого не будет! — уверенно сказал он. — Я сейчас же сообщу своим студийцам, что вы согласились принять участие в работе студии, а они вмиг раззвонят об этом по всему городу.

— Побойтесь Бога! — остановил я его. — Я совсем этого не хочу, и если зайду к вам, то лишь для того, чтобы увидеть самому…

— А не всё ли равно!? — возразил он. — Зайдете раз, зайдете второй, и тем самым уже определится ваше участие. Разве не так?..

— Нет, я немного другого мнения! В любом случае, вы оставьте адрес, и я зайду к вам!..

— Давно бы так! — сказал он, раскрывая свою папку. — Видите, сколько здесь намечено!.. Видите!..

Вынимал и показывал какие-то захватанные тетради, клочки исписанной бумаги, газетные вырезки, фотографии и всё это быстро упаковывал обратно в папку. Наконец нашел кусок чистой бумаги, бросился с ним к столу и стал что-то черкать. Через минуту повернулся ко мне.

— Вот вам адрес! — сказал.

Оглядел комнату, пригладил еще раз волосы и схватил папку:

— Надо идти! Нет времени! До свидания!..

Сказал и побежал к двери. Но в дверях задержался, ощупал карманы и крайне озабоченно промолвил:

— Вот, знаете, скандал! Забыл деньги, и не на что папирос купить! Может, вы мне одолжите сколько-нибудь?

— К большому сожалению, сам сижу без денег!

— Жаль! — протянул он разочарованно. — А у меня столько дел, что некогда идти домой.

Медленно надел шляпу и неторопливо вышел из комнаты.

— Вот так приключение! — думал я, вставая с постели. — И откуда он такой взялся? Действительно, в нем что-то есть!..

IV

Солнце уже перевалило за полдень, когда я выбрался из комнаты и пошел прямо к зданию «Народного дома», где должна была размещаться студия.

Еще на первом этаже я услышал где-то наверху возбужденный гул человеческих голосов, из которого то и дело вырывалось «к порядку», заглушаемое звонким женским смехом.

— Значит, там… — подумал я, поднимаясь на второй этаж.

Только вошел, как навстречу мне из левой двери выбежал какой-то парень.

— Вы, наверное, в студию? — обратился он ко мне.

— Да! — сказал я ему. — Меня пригласил Потурченко, то есть — Потурчишин…

— Вы, наверное, Полевой? — заглянул он мне в глаза.

— Он самый…

— Ну, если так, то имею честь! — протянул мне руку. — Воловой.

— Вы, кажется, написали какую-то пьесу?

— «Отчаяние души»! — ответил он оживленно. — Пойдет в первую очередь… Вот увидите!..

Пошел впереди меня каким-то темным коридором и остановился в самом конце, где невозможно воняло крысами и клозетом. Остановился и чиркнул спичкой.

— Вот здесь! — сказал он.

Я увидел, что мы стоим перед дверью, на которой прилеплен кусок бумаги с надписью: «Экспериментальная студия „Молодой сцены“».

Мы вошли в небольшую комнату с длинным столом посредине, вокруг которого на обычных лавках сидели добрый десяток парней и две-три престарелых, густо накрашенных женщины. Во главе стола, на отдельном стуле сидел Потурчишин и горячо что-то говорил. Увидев меня, он сразу прервал свою речь и, обращаясь ко всему обществу, сказал:

— Уважаемые товарищи! Все вы упрекали меня в том, что у нас нет известных имен. Так вот, извольте! По моему предложению сам Полевой согласился принять участие в нашей работе. Знакомьтесь!

Я поклонился и встал у окна, где было не так душно, но несколько рук схватило меня и потащило к столу. Как я ни отказывался, меня все-таки усадили рядом с Потурчишиным, и он сразу же начал изрекать:

— Внимание! Теперь, товарищи, мы получим деньги, и наша работа быстро пойдет вперед! Господин Полевой даст нам свое поручительство, и наша цель будет достигнута. Идея нового искусства особенно дорога доброму сердцу господина Полевого, и он…

— Подождите! — остановил я его. — Я хотел бы увидеть что-нибудь из вашей работы! Вы сказали, что готовитесь к постановке новых вещей в новом духе. Меня, собственно, интересует этот новый дух, и я хотел бы знать, как вы его выражаете?..

— Новый дух?! Как мы его выражаем?! — улыбнулся Потурчишин. — Да очень просто!.. Это эксперимент!..

— Например?..

— Эксперимент, и только!..

— А всё же мне интересно знать, что именно вы называете экспериментом?..

— Ну, как бы вам сказать?.. Хм… это значит, на основе примитива… Да вы сами увидите… Мы сию минуту…

Кивнул благосклонно Воловому и сказал:

— А ну, товарищи, давайте попробуем «Днестровскую русалку»!

— Но у нас же до сих пор не было «читки»! — сказал какой-то бледный юноша с конца стола.

— Да мы вообще еще ничего не делали! — сказала одна накрашенная женщина, рассматривая свои ногти. — Целый месяц собираемся здесь да только и делаем, что болтаем…

— Товарищ! — грозно поднялся Потурчишин. — Если хотите работать, так работайте, а разговорам здесь не место!..

— Я неправду говорю, что ли? — пробовала она спорить.

Но Потурчишин выскочил из-за стола и закричал:

— Кто пришел сюда для интриг, а не для дела, прошу сию минуту выйти за дверь!..

Бледный юноша покраснел, заволновался и с нескрываемой обидой в голосе заговорил:

— Вы, товарищ Потурчишин, очень высокого о себе мнения! Так режиссировать, как вы режиссируете, я тоже сумею, а мой «Белый смех» куда лучше вашей переработки «Днестровской русалки»!

— Что вы хотите этим сказать, товарищ Черный? — повернулся к нему Потурчишин.

— Ничего! — уныло ответил тот. — Я хотел сказать, почему бы вместо «Днестровской русалки» не попробовать «Белый смех»?!.

— С удовольствием, товарищ! — неожиданно согласился Потурчишин. — Начинайте!..

Бледный юноша побледнел еще больше и молча склонил голову на грудь.

— Я не могу так внезапно… Лучше уж вы начинайте!..

— Ну, разве я не говорил?! — выкрикнул Потурчишин. — Разве я не говорил, что все вы только болтаете?.. Ну, тихо, я начинаю.

Вынул из папки засаленную тетрадь и прочел:

— «Днестровская русалка», написал Маркиян Шашкевич, переработал артист-поэт Потурченко-Потурчишин.

Огляделся. Все молчали, словно воды в рот набрали.

— Слушайте! — продолжал он. — Действующие лица такие: поэт, русалка, Украина, Шевченко, Шашкевич, Мазепа, Гонта, девушки, московские копья с украинским сердцами, польские копья с украинским сердцами и далекая музыка. Действие происходит в просторах. Стиль постановки примитивный. Вот, например, открывается занавес, и зрители видят такую картину: справа — мгла, слева — мгла, прямо — ничего, сверху — зеленый свет, а посередине стою я и играю поэта. Стою и декламирую, декламирую и декламирую, а тут вдруг справа высовываются московские копья с украинскими сердцами. Я кричу: «Шевченко, покажись!» — и там, где ничего, появляется Шевченко. Тогда я снова декламирую, декламирую и декламирую, и вдруг с левой стороны высовываются польские копья с украинскими сердцами. Я кричу: «Шашкевич, покажись!» — и рядом с Шевченком появляется Шашкевич. Зеленый свет сменяется красным, и за Шевченком и Шашкевичем появляются сами собой Мазепа и Гонта. Тогда я кричу: «Появись вся Украина!» — и между Шевченком и Шашкевичем появляется белая женщина в терновом венце, а далекая музыка играет «Вкраїно Мати». Под звуки музыки выходят парни и девушки и начинают петь «Ще не вмерла…» Поэт становится на колени и тихо молится, а в это время снизу всплывает русалка и танцует казачка. Свет делается голубым, парни и девушки кричат «слава!», и занавес тихо падает… Так, приблизительно, выглядела бы постановка «Днестровской русалки» с технической стороны, а…

— А где же мы музыку достанем? — вдруг заговорил Черный. — Ведь у нас нет музыкантов!

— Погодите! — остановил его Потурчишин. — Об этом после, а теперь поделим роли. Кто хочет какую роль, пусть откликается!..

— Прошу прощения! — сказал я. — Я не совсем вас понимаю! Что именно должна означать ваша «Днестровская русалка»? Говорю «ваша», потому что от Шашкевича в ней нет ничего, да и сам Шашкевич фигурирует в ней каким-то непонятным гостем…

Глаза всего общества с любопытством обратились в мою сторону. Послышались шепоты и приглушенные возгласы: «Вот это дело, а то!»…

Потурчишин заволновался и горячо ответил:

— Это же эксперимент, товарищ! Самый настоящий эксперимент! Неужели вы не понимаете?!.

— Я понимаю, — сказал я, — но меня поражает полное отсутствие идеи, да и вообще содержания… И потом, я совершенно не представляю, как будут высовываться эти враждебные копья с украинским сердцами?..

— Это сделают специально тренированные люди из-за кулис… — сказал он с улыбкой. — Меня удивляет, что вы спрашиваете о таких пустяках… Всё это ничто по сравнению с деньгами… Помогите достать денег, тогда и увидите!..

— Вы сперва покажите, что́ можете сделать! — сказал я прямо.

Тут уже вскочил Черный:

— Критиковать каждый дурак может, но творить не всякий! Мы никакие не гении, мы простые смертные, но покажем людям, что не всё делают одни только гении! Например, мой «Белый смех»…

— Да что там «Белый смех»! — презрительно фыркнул Воловой. — Утверждаю, что мое «Отчаяние души» произведет такое впечатление, какого никто и не ожидает!..

— Впечатление будет, когда будем работать! — вмешалась в разговор крашеная женщина. — Вот вместо того, чтоб болтать понапрасну, взяли бы и поставили «Бесталанную» — ой как мне хочется Варку играть!..

— А я хотела бы Софию… — скромно откликнулась ее крашеная соседка.

Мне было неудобно и неловко, тем более что сам Потурчишин смотрел на меня исподлобья, как на врага. Я придвинулся к нему и тихо сказал:

— Знаете что, товарищ! Всё это, конечно, очень хорошо, но рассчитывать при таких условиях на материальную поддержку общества вам нет смысла. На мой взгляд, вы прежде должны показать себя, то есть — дать спектакль.

— Спектакль, говорите? — с интересом повернулся он ко мне. — Да я в Большом Городе с Курденком за два дня приготовил «Макбета»! Что такое спектакль?! Тут дело в том, чтобы студия могла работать!..

— Я вам советую, а вы — как знаете!..

— Так вы не хотите с нами работать?! — откинулся на стуле. — А я думал, что вы перед спектаклем скажете «слово» со сцены…

— Почему нет! — постарался успокоить его. — Помочь вам могу, «слово» тоже скажу, но надо работать…

— Что мы и делаем!.. — важно промолвил он. — Но почему вы ничего не делаете?..

— Откуда вам известно?

— Как это откуда? А кого я сегодня застал в постели в 10 часов утра? — завопил он, обращаясь ко всему обществу. — Прихожу к нему по делу, а он лежит, как бык!..

«Студия» смущенно захихикала, зашепталась и затихла, слушая, что он скажет дальше. А он уже просто кричал:

— Что могут делать буржуазные тулова, снизу зашитые в лакерки, а сверху завязанные волосами?

— О ком это вы, товарищ? — спросил я спокойно. — Надеюсь, что я таким туловом не являюсь. Какой же из меня буржуй, если я живу исключительно своей работой…

Он наигранно засмеялся:

— Ха-ха-ха! А от чего же вы сбежали тогда, как не от работы?!.

Я встал и сказал:

— Мне бы очень хотелось поговорить с вами еще немного, но поговорим как-нибудь в другой раз, а теперь я хотел бы пожелать вам успеха и пойти.

— На свиданку, что ли? — засмеялся он снова. — Ждет, бедная!..

Я больше не говорил. Встал и, поклонившись всему обществу, вышел. Идя по темному коридору, услышал голос одной из крашеных:

— А я и не думала, что он еще так молод!..

— Тулово, завязанное сверху волосами! — эхом откликнулся по всему коридору голос Потурчишина.

Я поспешил к лестнице и выбежал на улицу. На улице была та же жара, та же пыль, но трамваи уже не напоминали призраков, а люди ни были привидениями. Впереди меня по тротуару грациозно шли три девицы в белом, и в спокойных движениях их молодых тел было столько красоты и покоя, что мне стало больно за них, ведь когда-нибудь им придется узнать о том, что в мире существуют не только белые платья и легкие шляпки, но и «Молодая сцена», а при ней — «Экспериментальная студия»…

V

Прошло немало времени, и Потурченко больше не появлялся. Поначалу я вспоминал его, а потом забыл, как вообще забывается всё, сопряженное с неприятным впечатлением. Но капризной судьбе, как видно, хотелось свести нас ближе, что и произошло однажды в дверях «Народного книжного магазина». Только я зашел в магазин, чтобы взять свежий номер «Дела», как кто-то дернул меня за рукав. Оглянувшись, я увидел длинноволосого, обросшего бородой, грязного и неумытого человека, который пытался улыбнуться:

— Не узнаете?..

— Кажется, Потурченко? — сказал я, рассматривая грязную, как тряпка, рубашку а lа Байрон. — Что же это с вами?..

— Ничего особенного!.. Такие дела!..

— А как же «Молодая сцена»?

— «Молодая сцена» организуется!.. Не дали патриоты денег, и черт с ними! Я и без них обойдусь!..

Наклонился ко мне и зашептал:

— Знаете, я решил поставить «По дороге в ад»… Это моя переработка Олеся «По дороге в сказку»…

— А почему вы не хотите поставить самого Олеся? — спросил я.

— Видите ли, в первоначальном виде он для нашего времени устарел, но прекрасно поддается эксперименту… Эх, если бы вы знали, сколько я намыкался здесь! — вздохнул неожиданно. — Труды к черту, а денег ни гроша… «Народный разговор», в котором я просил сто тысяч, дал только три; где надеялся получить двести тысяч — занял две, а другие вовсе ничего не дали. Да всё бы ничего, если б «Народный дом» не отказал нашей студии в помещении. И теперь я в тяжелом положении: денег нет, студия рассыпалась и не хочет собираться, да и негде… Сам я целыми днями переписываю роли, пишу деловые бумаги, бегаю по всем делам организации, а придет ночь — негде голову приклонить… Вторую неделю ночую то на вокзале, то где-нибудь в парке и уже доночевался до того, что все полицейские знают… Этой ночью на вокзале меня чуть не арестовали, но как-то выкрутился… Вчера и сегодня не ел ничего, а всё потому, что идею творю…

Мне стало сердечно жаль его. Подумал о том, что у меня есть свободная кровать и что иногда в моей понурой комнате бывает чрезвычайно грустно одному, и сказал:

— Знаете что, товарищ! Приходите на ночь ко мне! Да и днем можете оставаться. Надеюсь, что вы не будете мне мешать, когда я работаю…

— Что вы!? — воскликнул он. — Как можно об этом говорить?! Да я вам так благодарен!.. Так благодарен!.. Я всегда считал, что вы единственный человек, который понимает…

— Оставьте! — перебил я его. — Пойдемте лучше пообедаем где-нибудь!..

Он охотно согласился и, открыв дверь, вежливо пропустил меня вперед. Вежливо держался в столовой, а потом так же вежливо пришел ко мне, курил мои папиросы, мечтал вслух о «Молодой сцене» и, наконец, вежливо улегся в постель и уснул. Я еще долго не спал, занятый своей работой, а он спал, сквозь сон ругал «караимов» и отчаянно звал какую-то Зосю, клянясь ей, что «вовсе не брал шоколад»…

— Бедный парень! — думал я, видя, как он, согнувшись в три погибели, спал и грезил своими тревожными снами. — Нужно обязательно приспособить его к какой-нибудь работе…

Утром я разбудил его и сказал, что пора вставать. Он вскочил и долго смотрел на меня непонимающими глазами, затем потянулся и сказал:

— Мне показалось, что я на вокзале…

За завтраком я сказал:

— Почему бы вам не взяться наконец за какую-нибудь работу? Ведь что-нибудь вы можете делать, а приют и кусок насущного наверняка имели бы!..

— Да я уже думал об этом, только работу негде было взять! — ответил он печальным голосом.

— Знаете, я вам найду работу! — сказал я, вспомнив знакомого инженера, только что начавшего строить новую трамвайную линию.

— Что же это за работа? — спросил он, выпив порцию кислого молока — наш завтрак — и отодвигая пустой стакан.

— На постройке трамвайной линии… Вероятно, будете песок возить на тачке или камни бить, но ежедневно верных три тысячи.

— Ну, извините! Я окончил гимназию, в университете тоже был, и чтобы за такую работу…

Признаться по правде, от этого заявления мне стало как-то неловко.

— Кто знает, — подумал я, — может, человек и впрямь что-то другое может, но что?

Вспомнил, что у одного ученого есть какое-то сочинение для переписывания.

— А может, согласитесь у одного ученого место секретаря занять?..

— Ну, это я могу! — сговорчиво сказал он. — Что же оно на практике из себя представляет?..

У меня мелькнула мысль, что на практике это не так-то просто, ибо ученому профессору требовался человек с хорошим знанием языка, в котором тот был чрезвычайным педантом, будучи не в силах стерпеть ни малейшей ошибки. Язык же Потурченка была слишком «современным», поэтому я сказал ему:

— Должность эту можно занять сейчас же, но прежде я должен посмотреть, как вы пишете.

Он развернул свою папку и подал мне большой, исписанный неровными строками лист бумаги.

— Это моя статья об идеологии моего театра! — сказал гордо.

Я взял и прочел:

«Литиратура и искусьтва всигда идуть адними путьами…»

— Хорошо! Я сейчас сам зайду к профессору, а вечером скажу вам…

Он подозрительно посмотрел мне в глаза и встал:

— Ну, а я пойду творить свою идею!.. У меня еще столько работы!..

— Будьте здоровы!..

Он как-то забавно огляделся и вышел из комнаты. Я думал, что он обиделся и больше не придет. Однако вечером, как только зашло солнце, он уже сидел у моего стола и рассказывал:

— Был я у главного редактора «Дела». Слыхал не раз, что он очень прогрессивный и сочувствует всему новому и молодому, вот и подумал, что он поддержит мою идею и одолжит двадцать тысяч. Рассказал я ему о себе, как только мог, а он, выслушав до конца, сказал: «Двадцать тысяч я не одолжу — у самого нету, но дам вам две тысячи»…

— Ну и что же?..

— Ничего! Дал мне две тысячи, предложил папиросу, и я ушел…

— Э, так вы сегодня богатый человек! — пошутил я.

— Где уж там! — безнадежно махнул он рукой. — Я даже не обедал сегодня!

— А куда же вы деньги дели?

— Отдал пани Зосе за шоколад…

— Какой пани Зосе?..

— Есть тут такая в одной будке, где продаются папиросы, яблоки, содовая вода и шоколад… Я там кредитовался…

Я едва удержался от смеха, который просто душил меня, но прикинулся глубоко возмущенным и сказал:

— Как же так можно?.. Как же можно последнее отдавать за какой-то шоколад?.. Сделай это какой-нибудь буржуй, было бы понятно, но вы, истинный пролетарий, — не понимаю!..

Он сидел весь красный и хлопал глазами. Пару раз пробовал что-то сказать, но только раскрывал рот и облизывал пересохшие губы. Наконец, когда я все-таки не выдержал и рассмеялся, его лицо обрело серьезность, и он спросил:

— А как там с секретарством у профессора?..

В первое мгновение я хотел ему просто соврать, то есть сказать, что у профессора уже есть секретарь, но сдержался и сказал откровенно:

— Вам учиться надо…

Он так и присел. Склонился к столу, как каменная статуя, и ни слова в ответ. Я долго смотрел на его худые плечи, грязный воротник рубашки а lа Байрон, тонкую загорелую шею и беспорядочно растрепанную шевелюру, и мне стало до боли жаль его.

Я подошел к нему, погладил его по голове и как можно мягче стал говорить:

— Слушайте, товарищ! Я совсем не хотел вас обидеть тем, что сказал, но таково мое впечатление. Я совсем не хочу убивать в вас веру в вашу идею, наоборот — желал бы укрепить ее. Но согласитесь, что хотеть мало, надо уметь. Вы хотите творить — вас не понимают, вы нуждаетесь — вам не сочувствуют… Плюньте вы на всё и идите своим путем, достигайте всего собственными силами и добьетесь своего… Более того! Вот сейчас вы отказались от работы на устройстве трамвая — работа, мол, черная. А подумайте только, чем чище работа тех господ, которые будто бы что-то творят? Можете вы обнаружить у трубочиста такую зависть к трубочисту, как, например, у поэта к поэту или у актера к актеру? Подумайте немного и вы согласитесь с тем, что всякая работа чиста, если браться за нее с чистыми руками…

Он медленно поднял голову и посмотрел на меня:

— Это вы искренне?

— Абсолютно, товарищ! — заверил я его. — Почему бы мне не сказать вам то, что я чувствую?..

— Я отчасти согласен с вами и завтра же пойду на работу, но скажу вам так же искренне, что вы меня всё же не понимаете!.. — подчеркнул он.

Затем пошарил в кармане, вытащил несколько окурков разного вида и стал разминать их на краешке стола, сгребая табак в одну кучку.

— Что вы делаете? — спросил я.

— Да вот, табак вытряхиваю… Сколько же его пропадает на улицах!..

— Как это пропадает?

— Да вот так… Идет себе буржуй и курит, а едва начало пальцы жечь, он сразу и бросает, не докурив…

— Так вы, значит, на улицах собираете эти окурки?

— А вы думали где? — улыбнулся он, разворачивая толстый «бычок». — Вот, видите, сколько табака! Из одного египетского бычка целая цигарка будет…

— Бросьте вы всё это! — сказал я. — Берите вон мои папиросы и курите!

— Спасибо! Вашу папиросу закурю, но свой табак не брошу. Целый день собирал и дурак был бы, если б выбросил…

Я больше ничего не говорил и лег спать, а он еще долго шарил по карманам, вытряхивал табак, курил, что-то писал, о чем-то мечтал далеко за полночь и только под утро лег спать. Сонный несколько раз вскакивал, что-то кричал и всё будил меня. Уже на рассвете, когда я имел обыкновение просыпаться, слышал, как он говорил сквозь сон: «Какие они все бедные, какие бедные… Они не знают, что я могу»…

VI

Случилось так, что несколько дней меня не было дома. Московская поговорка гласит — «своя рубашка ближе к телу»… И в то время, когда у меня не было возможности даже подумать о нем, он последовал моему совету. В доказательство этому он, едва встретившись со мной, сразу же заявил, что имеет собственные деньги и не нуждается в моих завтраках.

— Пока что воспользуюсь только вашей свободной кроватью, так как жилища до сих пор не имею… — закончил он свой рассказ о «черной работе».

Я уже всему порадовался, однако вечером он не появился и пришел только на следующий день, когда солнце клонилось к воскресному обеду. Сел у стола грустный и задумчивый и стал вытаскивать из карманов окурки…

— Что с вами? — спросил я, удивленный его видом. — Снова бычки собираете?..

— А что же мне делать? — уныло буркнул он.

— Как что? Вы же на работе!..

— На работе, на работе!.. — передразнил он меня. — Все вы посылаете меня на работу, а того и не знаете, что рабочие — последняя сволочь и хамы!..

— Погодите! — остановил я его. — Я вас не понимаю. Вы же сами хвалили рабочих, а теперь ругаете их…

— Ругаю и буду ругать! — сказал он в сердцах. — Ругаю, потому что они скоты и ничего не хотят понимать… Я им про «Молодую сцену» говорил, а они меня на смех подняли… Да это еще ничего!.. Пусть смеются, лишь бы ущерб не наносили, а они перестали замечать мою работу и сказали инженеру, что я целыми днями с девушками играю…

— С какими девушками? Не понимаю!

— Знаете, там, где прокладывают трамвайную линию, есть одна будка, в которой сидит молоденькая идейная барышня… Ну, я познакомился и иногда беседовал с ней. Надо же было именно в тот момент, когда я с ней беседовал, подойти инженеру, на меня и наговорили… Это тулово буржуазное сразу же стало читать мне проповедь, а я рассердился, плюнул и ушел…

— Гм… товарищ, как же так можно… — начал я, но заметил его злобный взгляд и засмеялся: — Так, значит, вы теперь подработали немного и больше не нуждаетесь…

— Ага, подработал! — вздохнул он. — На обед даже не имею…

— Отчего же так? Ведь у вас были деньги!

— Были и уже нет!.. Случилось происшествие, и всё пропало!..

— Какое-такое происшествие? — спросил я с любопытством.

— Вчера, когда шел к вам, встретился с девушкой…

— Какой?

— Черт ее знает! — вскочил вдруг. — Девушка, и всё!..

— Я вас не понимаю! — сказал я, глядя ему в глаза. Он весь покраснел и, сделав какой-то невнятный жест, притихшим голосом сказал:

— Видите ли, я еще никогда не был с девушкой, а тут получилось как-то!..

Не договорил. Склонил голову на стол и затих. Что я чувствовал, глядя на его маленькую согнутую фигуру, напоминавшую нечто безнадежно-грустное и безгранично-несчастное, — трудно сказать. Но знаю одно — мне было жаль его. Было жаль дитя села, бесперой птицей вырвавшееся из-под своей крыши на городские мостовые, где его встречали тысячи происшествий и неудач, где ему не было места и где оно было совершенно лишним.

— Вы бы лучше домой поехали… — сказал ему наконец. — Теперь там как раз жатва, и вы бы пригодились…

Не поднимая головы, ответил:

— Не думайте, что я не осознаю свое положение!.. Я и сам об этом думал, только как я поеду к этим глупым бойкам?..

— А что тут такого?

— Видите ли, когда я приехал с «того берега», у меня было на что хорошо одеться и вообще… Папиросу закурил, пенсне на носу и всё прочее, а теперь и не показывайся…

— На папиросы и я вам дам, ну, а пенсне вам зачем?.. — спросил я его.

Он медленно поднял голову и с горькой усмешкой проговорил:

— Как вы не понимаете, Боже!.. Бойки — такой народ, что им всё господина подай!.. Когда я в первый раз приехал хорошо одетый, с папиросой в зубах и с пенсне на носу, всё село сказало: «О, Потурчишин без дела не сидел: в больших школах учился и чего-то знает!»… А когда я пошел в церковь и встал не у алтаря, где наши господа стоят, а просто среди людей, они так и зашумели: «Глядите! В школах учился, а всё ж таки не господин — середь мужиков стоит и господином не чудится!»… Ну, а что они теперь скажут?.. Проходу не дадут, не то что…

Махнул рукой и вскочил:

— Я должен вернуться господином!.. Я уже знаю, что мне делать!.. Уже знаю!..

— Интересно! — сказал я. — Вы не могли бы мне сказать?..

— Теперь — нет! Когда-нибудь сами узнаете и увидите… А теперь дайте мне на обед, и я пойду…

Мне было жаль его, но вместе с тем раздражал особый тон, которым он всё это говорил, и хотелось заставить его понять, что избранный им образ жизни гораздо хуже образа жизни «буржуазных тулов», живущих трудом своего ума или просто опыта. Они эксплуатируют, но не побираются. Они стоят на твердой почве, и этой почвы обязан держаться каждый, кто не хочет быть дармоедом. Но высказать это ему в лицо я всё же не мог и сказал:

— Денег я вам не дам, но пообедать вместе со мной можете, я заплачу за вас.

Он порывисто схватил свою папку и встал.

— Ожидал ли я такого?! — крикнул. — Ожидал ли я такого отношения к себе, когда шел сюда с наилучшими мыслями и намерениями внести в эту грязную мещанскую жизнь Княжеского Города свободный дух революции и луч ясного света?!.

Отвернулся от меня и сокрушенно покачал головой, говоря сам себе:

— Иди по белу свету, мечтательный Потурчишин! Там тебя не оценили, когда ты раскрывал свою творческую душу, а здесь тебя не только не поняли, а еще и смеются над тобой!.. Да, да!.. Иди по свету, Потурчишин!..

Я смотрел на его худые плечи, так трагически пригнувшиеся к земле, смотрел на его растрепанную шевелюру, грозно топорщившуюся во все стороны, и от всего сердца хотел его успокоить, но не мог изыскать ни одного верного средства и был чрезвычайно рад, когда он наконец ушел.

VII

Большие электрические фонари ярко освещали городские улицы и разноцветные толпы людей. Звонки, гудки, свистки и шум голосов притупляли мою чуткость, и так приятно было брести по аллее городского парка, где так покорно шелестит под ногами пожелтевшая листва и где ничто не вызывает лишних мыслей и не тревожит душу. И как же встряхнул меня его неожиданный оклик, раздавшийся сбоку:

— А, господин артист, всё мечтаете!

Я смотрел на него, слышал его голос, но узнать его было трудно — так он изменился, или, лучше сказать, обновился… Черный плащ модным «колоколом», широкополая шляпа шоколадного цвета, пенсне, палочка в руках, кожаные перчатки, запах каких-то духов и бодрый голос несказанно поразили меня.

— Неужели вы?! — произнес я наконец, не веря своим глазам.

— Хе-хе-хе!.. — довольно засмеялся он. — Что, не узнали?..

— Узнать вас не так трудно, — сказал я, — но как всё это понимать?..

— Это?.. — показал он палочкой на полы своего плаща. — Это всё эксперимент, товарищ!..

— Эксперимент?!.

— Самый примитивный!..

— Гм… очень интересно…

— Ага! Интересно, говорите! — снова засмеялся он. — Если хотите узнать, идемте куда-нибудь на чашку кофе, там и расскажу…

— У вас есть деньги?

— Немного есть…

Мы вышли из парка и пошли в ближайшее кафе. Но у самой двери он остановился:

— Идемте в любое другое, — сказал. — Я сюда не могу!

— Почему?

— Потом скажу…

Мы развернулись и пошли дальше. В другом кафе он сразу сел в темном уголке и стал рассказывать:

— Всё, что вы видите на мне, не более чем эксперимент! Когда вы отказались дать мне денег, которые, к слову сказать, были мне очень нужны, и вовсе не на обед, я решил взять напролом буржуазные души… Началось с того кафе, возле которого мы только что были… Хотел есть… Зашел и поужинал… Платить было нечем, поэтому я пришел к самому хозяину и рассказал начистоту о своем положении… Он, несмотря на то, что сам буржуй, выслушал меня и не только не взял ничего за ужин, но еще и дал мне три тысячи!.. Тогда мне пришла в голову счастливая мысль — обойти все большие кафе и рестораны… Пошел и вот, как видите… Теперь я могу ехать к своим глупым бойкам!..

Я слушал его и ушам не верил. «Неужели он всё это мог сделать?» — думал я и не решался произнести это вслух. Между тем он продолжал:

— Конечно, оно малость неловко, но нужна смелость! Вот, например, захожу в одно кафе и говорю хозяину: «Вы промышленник, вы ежедневно торгуете сотни тысяч, но вы человек интеллигентный и должны меня понять. Я артист и поэт, организатор нового театра „Молодая сцена“, оказавшийся в таком тяжелом положении, что хоть иди и кради. До этого я не дойду, и вы этого не допустите. Прошу дать мне пять тысяч, которые мне крайне необходимы!..» Он посмотрел на меня, а потом вынул не пять, а двадцать пять и дал их мне…

— Слушайте! — сказал я ему. — Но это же нечестно!..

— Хе-хе-хе! — засмеялся он. — Что же тогда, по-вашему, честно!? Ходить и гнуть голову перед каждым патриотом только потому, что он патриот, или бегать с тачкой на какой-нибудь черной работе, или, по вашей милости, спать на вашей свободной кровати? Единственное хорошее, что вы мне посоветовали, — так это чтобы я учился… Учиться как студенты я уже не буду, но начал кое-что читать. Вчера попался мне Ницше, и я прочел у него такое: «Свободный духом человек стоит за гранью добра и зла. Ценны только инстинкты и то, что называется стремлением, которое имеет личное и непосредственное значение. Истина как таковая не существует. А если нет истины — тогда всё дозволено…» И это я понимаю, так как благодаря этому найду средства для создания своей «Молодой сцены»…

Я лишь смотрел и слушал. Его взволнованное лицо и высокопарный тон свидетельствовали о том, что говорить ему о сомнительности таких средств бесполезно. Для него они были самыми рациональными, оправдывающими его существование. Я только и мог сказать:

— А знаете, я никак не ожидал, что вы найдете такой блестящий выход из своего положения! Но вам все-таки лучше оставить этот проклятый город и поехать в село…

— Да, сегодня в два часа ночи я поеду в село, но город не оставлю никогда… — протянул он со странною улыбкой.

— Отчего же? — спросил я нерешительно.

— Именно оттого, что я только теперь разгадал секреты его жизни, и было бы смешно не воспользоваться ими… Далее — я творю идею и отречься от нее не могу! «Молодая сцена» и «Экспериментальная студия» при ней заявят о себе с первым снегом…

— Ну, что ж, дай Боже! — сказал я. — Только не советую вам избирать этот путь, по нему может идти разве что какой-нибудь авантюрист.

— Ф-ф-фу! — неожиданно выдохнул он. — Платите, и пойдем, я спешу! Надо еще зайти к будочнице Зосе и забрать папку. В 12 надо быть на вокзале.

Расплатившись, мы вышли на улицу и тут же, у кафе, распрощались… Держа мою руку в своих руках, он говорил:

— Всё же я вам очень благодарен за ваше отношение ко мне и прошу не отказать помочь мне в организации «Молодой сцены»! Вот еду на отдых, но как только выпадет первый снег, я уже буду здесь!..

— Да, да! — поддакнул я. — Живой про живое думает…

— Не думает, а правду говорит! — неожиданно хлопнул он меня по плечу. — Вот увидите!

— Хорошо!..

VIII

Думал, что распрощались навсегда, — больше месяца не имел от него ни малейшей весточки. Настали серые дни, пошли бесконечные дожди, и однажды начал падать снежок. Правда, он падал и сразу же таял, однако все видели, что падал.

Наверняка видел его и Потурчишин, так как я неожиданно получил от него письмо.

Он писал: «Уважаемый Товарищ! Живется мне не плохо и не хорошо. Бойки наши сначала смотрели на меня искоса и при встрече низко кланялись, но как только я стал ходить к девушкам, уже не кланяются и называют „большаком“. Девушки здесь очень красивые, совсем не такие, как та, в Княжеском Городе, за один час забравшая у меня все деньги. Два-три эксперимента над ними, поставленные мной в самом примитивном духе, прошли очень хорошо. Я сидел бы здесь и дальше, да у меня уже рвутся ботинки, а вчера начал падать снег. Это напомнило мне о моей идее, и я должен показать ее хотя бы зимой. Прошу вас, уважаемый товарищ, не для меня, а для блага „Молодой сцены“ выслать три тысячи „маречек“, чтобы я мог приехать и начать работу „Экспериментальной студии“. Искренне верю, что вы порядочный человек и не откажетесь доказать, что я не ошибаюсь. С уважением, Потурченко-Потурчишин».

Прочитав это письмо, я сперва думал сразу же удовлетворить его просьбу, но вспомнилась последняя встреча, и стало мне почему-то неловко. Три тысячи «маречек» в наше время сущие пустяки, но все эти «эксперименты», да еще и со студией, — это уже не шутка. Поэтому я, перестав думать, взял перо и на его же письме отписал: «Я тоже верю, что вы вполне порядочный человек, а потому советовал бы вам продолжать свои эксперименты на местных девушках, тем более что место вашей студии занято „Авторскими вечерами незрелых поэтов“». Написал и подписал своим полным именем — Пилип Полевой.

Я еще не знаю, каким может быть ответ на мое письмо, но поскольку снега нет до сих пор, можно быть уверенным: экспериментальная работа товарища Потурченка-Потурчишина будет развиваться и дальше, несмотря на то, что проявляется она в «самом примитивном духе»…

1922 г., октябрь

г. Львов


Info icon.png Это произведение опубликовано на Wikilivres.ru под лицензией Creative Commons  CC BY.svg CC NC.svg CC ND.svg и может быть воспроизведено при условии указания авторства и его некоммерческого использования без права создавать производные произведения на его основе.