Мёртвая голова (Алексей Дидуров)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

Шаблон:Не вычитано


Мёртвая голова


Маленькая повесть в стихах.

Alea jacta est.1

Часть первая.

I

Земной сосуд давно ополовинив,
Я коротал в спортзале вечера:
Трёхчлен «Алёхин — Жердев — Ельчанинов»—
Дружбаны, дзюдоисты-тренерà,
Наперсники поры моей давнишней,
Взяв верхние в дзюдо и «до» и «ре»,
Предпочитали с дальней эконишей
Играть в футбол — с орлами кабаре.
И мы вечор сшибались на татами
 И мягкими и твёрдыми местами,
У тех и тех ворот ложась костьми:
Блестящий Степанцов, Филатов страстный,
Зубастый Алексеев и масластый
«Карузо» Селиванов, so and me.
Зачем спортсменам рвать пупки с богемой —
Их дело. Мы же вечно пред проблемой:
Как и парить, и встать, чтоб не снесли?
Вот и вожу собратьев на татами,
Чтоб нас спецы, как яйца, покатали
По матушке под именем Земли.
А наломавшись этим спецфутболом,
Мы в сауне все вместе в виде голом,
Электросамовар включивши в сеть,
Начнём, бывало, литполитучёбу —
Мыть кости Горбачёву, Лигачёву,
Стихи свои читать и песни петь.
В тех праздниках Спортсмена и Поэта
 За нас подчас играл герой сюжета,
Какому эти отданы листы.
Закон сюжета требует портрета —
Ну что ж: пригож, черты лица просты,
Чуть женственны, к тому же длинный волос
 И детский, пионерски чистый голос
 Церковной иль греховной высоты.
Но — нрав бычка: внутрь схватки — прыг с разбегом!
Глаз тлеет головешкой, шрам над веком
 Белеет и вздувается бугром —
То метка дембельского эшелона
 С Афгана, межусобного в нём шмона
 По чемоданам с хапнутым добром.
Когда герой вошёл в футбол наш спецкий,
Его простецкий имидж полудетский
 Нас ввёл в соблазн сказать заране «гоп»,
Но мой герой всех обломил сноровкой
 И, кстати, изумил татуировкой —
Над лбом, да по-немецки: «Totenkopf».
Была видна суровая прострочка
 В материи и духе ангелочка
 Не только у ворот и тех, и тех,
И голосочком девственного агнца
 Крутой и ядовитый сленг «афганца»
Жёг слух в парилке после тех потех.
Его рассказы, множась друг из друга,
Являли вид спирали, а не круга,
Буравили назад и вглубь года —
Он гнал их, словно пот от чая с мятой,
И сей методой незамысловатой
 С души его смывалась маята.
А я дрессурой нажитым манером
 Строчил за этим квазипионером
 В книжонку записную то да сё —
И, наконец, замету сбив к замете,
Я запер точкой все ходы в сюжете
 И немо крикнул: «Всё!» Так вот вам всё.

II

...Не поддавали? Здесь под сто?
Едва ли. Не зря меня в Афгане обзывали:
«Живуч, как клоп!» А не сыграл я в гроб
(Хотя меня, как москвича, совали
 Туда, где ждали пули и медали),
Благодаря кликухе «Тотенкопф»!
— А кем ты прозван «Мертвой головою»?
— Двором родимым, матушкой Москвою,
Ещё когда был лысоват лобком.
 ...И под чифирь (да с градусом парилки!)
Нас, в простыни обёрнутых по-римски,
Пленил он милым городским лубком!
Страна. Москва. Заря афганской бойни.
Квартира. Кухня. Чад. В духовке — бройлер.
На кухне, в ванной, в нужнике — темно.
В Кремле — малоземельский проходимец.
По телеку — страны любимец Штирлиц.
Повидло превращается в говно.
Дочь партизанки Зои и Тарзана,
Мать распустила косу, как Сусанна
 Из неподъёмной книги «Эрмитаж».
Спит мамин дядя Ваня на диване —
По пьяни весь в грязи приполз из бани,
Три раза спутав корпус и этаж.
И посредине ада, чада, смрада,
Как долгожданный праздник, как награда,
Как люди-боги из страны чудес,
Где танго, танки «тигры» и органы,
Где не блюют в диваны уркаганы, —
С телеэкрана входят в дом «СС»:
И пахнут крепким кофе, мягкой кожей,
Одеколон (да не тройной — хороший!)
Снимает наши комплексы и стресс,
Холодная горошина в гортани
 Рокочет нам об удаленьи дряни
 Из бытия и быта: «Хайль СС!»
И в упоеньи юном и игривом.
От маленьких сосисок с пенным пивом
 Под звуки «Айне кляйне штадт ам мер»
Марика Рок танцует на экране,
Не слыша дяди Вани на диване,
Но я-то слышу: «Шибздик! Ком цу мир!»
Гляди, какие буфера и ляжки...
Я доводил в войну их до кондрашки:
Покажешь пистолет, едрена вошь,
И отдерёшь в аванс за «похоронку»,
Потом в дыру ей затолкнёшь «лимонку» —
Чеку её же пальцами зажмёшь...»
Взметнётся мать, поволочёт на кухню:
«Спи тут, сынок, — прилепит шёпот к уху, —
Ведь серию и утром повторят...»
Гут! У меня назавтра «дойч» не пройден —
«Ихь вайсе нихт, мол, вас золь её бедойтен!» —
Начну и мысленно сменю наряд:
И я войду в ту комнату, где телек,
И пьяного жлоба возьму за тельник,
И стеком нагуляюсь по спине,
Потом его тупую образину
 Размажу об каблук и об лосину
 За тех, кого он мучил на войне!
Мундир мой чёрный, льдистый отблеск глянца,
Взгляд черепа с предплечья на засранца
 Подействуют, как ток: удар, и — шок!
Я ж по ступеням твёрдо и степенно
 Сойду во двор и в мір и постепенно
 Предстану всем, кого представить смог!
Притом, видать, с подкорочной подсказки
 Я вижу сам себя в немецкой каске,
Да с острыми проростками рогов,
Как фриц на кукрыниксовском плакате,
Да с молнией, двоящейся на скате,
Где готикой впечатка: «Totenkopf»!
А утром встык моим бредовым бденьям —
Даёшь повтор «Семнадцати мгновеньям»!
И, от экрана подзаряжён вновь,
Схожу к ассорам, к «чёрным», в «дом Чикаго»
Из «шмайсера» прикончу всю шарагу,
За свистюли нам выпущу им кровь...
Затем, как Штирлиц, в «опель-адмирале»
Примчусь к уроку — к «немке» Коммунаре,
Страшенной и блажной, как шимпанзе:
За Равенсбрюк, где угнанной девчонкой
 Давала кровь для вермахта безсчётно,
Вручу ей тыщу марок — жри на все!
Потом на том же «опель-адмирале»
От Коммунары я поеду к Алле —
Презентовав салями и коньяк,
Меж коньяком трофейным и салями
 Я Алле лихо кончу меж грудями,
Под что идёт салями только так.
От Аллы я на «опель-капитане»
Слегка усталым зататарюсь к Тане —
В машину положить мне пистолет! —
Под пистолетом Таня, как Сусанна,
Распустит косу, тут нальётся ванна,
Мне Таня в ванне сделает минѐт.
И я от Тани в «опель-лейтенанте» —
В машину положить союзный «Кьянти»! —
Примчусь в гестапо, к Мюллеру явлюсь,
Сознаюсь, что на Тане отпечатки
 Мои, что перед трахом снять перчатки
 Не зажурюсь — со мной святая Русь!
 ...Здесь жахнул хохот в десять ртов по бане,
Как будто въехал в «опель-капитане»
Герой в бассейн с холодною водой,
И все мы как-то разом загалдели,
Поскольку оказалось в самом деле,
Что всем геноссе Штирлиц как родной!
Рек Селиванов: «Врубитесь едва ли —
Мы всей деревней в Штирлица играли!
И область подхватила наш почин!
Стал участковый Мюллером, бедняга,
А хрыч, что спирт из пасты гнал, тот Шлага
 И «пастора» прозванье получил!»
Сенсей Алёхин, одержимый сшибкой,
Назвал смертельной госполитошибкой
 Показ подобных фильмов в наши дни —
С Калугина, мол, посрывали цацки,
А тут с поправкой, мол, на колер «штатский»
Смотри, за что вручались, мол, они!
Но Алексеев поразил как громом:
«Калугин болен штирлицким синдромом:
Урой контору, чей носил мундир!»
Посапывая незажженной «Явой»,
Грустил Филатов, Степанцов же здравый
 Был сдержан, как булгаковский мессир.
Трёп Ельчанинов свёл в итог весомый,
Что всем нам Штирлиц в гены-хромосомы
 Пролез — и подсерает с тыла нас!
Тут Жердев отослал в бассейн сынишку —
Мол, вы, братва, развыражались лишку —
И наш герой продолжил свой рассказ:
— Так день за днём, в неделю из недели.
Я жил, помешан на единой цели
 С прицелом на друзей и на врагов:
Пробьёт мой час, чтоб явью сделать сказку —
И я найду эсесовскую каску!
И с молнией двойной, и с «Totenkopf»!
Чего глядите с гаденькой улыбкой?!
Кто встреч не жаждал с золотою рыбкой?
Кто не мечтал о дружбе с НЛО?!
Весь этот строй — он что-то сделал с нами:
Раз явь не жизнь, мы выживаем снами,
Мечтой возвысив дикое мурло!
И я предвидел миг своей находки
 Так явственно, что крик сжимался в глотке
 В комочек соли, боли и огня:
Вот я иду из школы, дождь и слякоть,
И вдруг я начинаю петь и плакать —
Из лужи каска смотрит на меня!!
И знаю, где — задворки, где для тары
 Построили навесик «Продтовары» —
С него стекая, копится вода
 На тверди из стекла, песка и камня.
Убогость эта стала так близка мне!
Так в кайф дожди — как солнце в холода!
Чуть моросит, а то и капнет только —
И я уж там, как тут, и — вновь без толка,
Но снова, как зенитчик у Кремля
 Или охотник до тушёных уток,
Я пялюсь вверх в любое время суток
 И жду осадков — не забавы для!
С тех пор мне высь — что секс или искусство.
Без неба не могу. Я видел Руста,
Я видел пять тарелок, шесть комет,
А горних миражей такую стаю,
Что пыткой за грехи свои считаю
 Земной пейзаж, тем более — портрет...
 ...И время шло не валко и не шатко —
Генсеком, что пожаловал на жатву:
Все уберётся, денется — куда?
Действительность зияла, как зевота,
Кто ничего не ждал, кто ждал чего-то,
Я ждал дождей — не солнца в холода.
А дождички лились и моросили,
И четверги зависли над Россией,
В концы недель безсильно волочась,
Друг друга догоняя, обгоняя,
На мыло шило в жопе не меняя,
Пока однажды мой не грянул час!
 ...Раз, два ...Меркурий во втором подъезде...
Луна ушла... Три — ярость и возмездье...
Четыре — вечер, горечь — пять и шесть...
Кларнет у Карла, а у Клары карма...
Презерватив с усами командарма...
Дождь. Бег из школы. Вижу. В луже. Есть.
Она. Лежит. Вокруг неё проколы
 Зерцала (блев сознанья после школы),
И случка расходящихся кругов...
Не шевелиться! Вдруг да испарится...
Да нет же, хвать скорей! И — шрифт двоится
 Сквозь линзы жгучей влаги: «Totenkopf»!!!
В броне, залившей мне глаза и уши,
Я стал не я, а мір — темней и глуше...
Качалась шея стеблем на ветру...
С пути, крестясь, шарахнулась старуха.
Во мне вдруг прозвучало жёстко, сухо:
«Я стану новым. Или я умру».

III

В оконце лифта возносился рядом
 Убийца — губы в нить и с тяжким взглядом.
В прихожей мимо стула села мать.
Таращась и порыгивая пьяно,
Ивана труп живой упал с дивана,
Прополз к дверям квартиры и — бежать.
На хлам и скарб дешёвого уюта,
На ход вещей в ничто из ниоткуда
 Легла моя нордическая тень —
Расставив ноги, стоя руки в боки,
Я видел как впервой свой быт убогий
 И прозревал: не здесь кончать мне день!
Не здесь, где слизью в материнском лоне
 Я вскормлен был на лаже и обломе,
Где пуще жизни берегут фарфор,
Где подпевают праздничным кантатам,
Предавшись пьяным половым контактам —
О нет, не здесь! Марш, марш! Вперёд — во двор!
Во двор, который над и под, и мимо,
И вне чернильно-бронзового міра,
Несущегося в рай на тормозах!
Во двор — страну разлива и разбива,
И Афродит, рождённых в пене пива,
И воинства, зачатого в слезах...
Там правда в кулаке, закон в кастете,
Любовь меж ног, а «Труд» — гы, гы! — в клозете,
Там истин полны детские уста,
В ответ на крик: «А ну, домой, паршивец!» —
Глаголящие: «Нихт домой — я Штирлиц!» —
О, не забавы для, о, неспроста!
Там на скамье под полудохлым вязом
 Меня узрев, притихла кодла разом,
Раздвинулась, дав место посреди,
Авансов-реверансов надавала,
Пивком наугощала до отвала,
А Алла прошептала: «Приходи!»
...Тут стало всем в предбаннике, как в церкви,
Светло и сладко — дальний шёпот целки
 Тугим лучом в любую грудь проник,
И каждого продрал мороз по коже,
И взгляды стали влажны и похожи —
Всяк ощутил: герой — его двойник!
Я, летописец, сам в былое выбыл —
Там тоже во дворе свершила выбор
 Моя соседка Люська, во — гёрла!
И в тот же вечер мне вручила тело,
И к нам от горизонта долетело:
«А каску снять мне Алла не дала!..»
Я и она — на грани узкой, шаткой
 Меж до и после. Я — как перед схваткой,
Как на татами до свистка судьи...
Спустя года написано об этом
(Стал вскоре не спортсменом, а поэтом.
В быту — точняк, а вдруг — и в бытии...):
«Давным-давно, до передачи «Время»,
Не то, что нынче, было, братцы, время,
И первая любовь моя, братва,
Сараями и лестницами пахла,
И солнышко садилось в область паха,
И было просто всё, как дважды два:
И девочка моя дышала в ухо,
И ухали в подъезде двери глухо,
И мы на самом пятом этаже
 Вдоль пополам с испугом разрывались,
А если рядом двери открывались...
Но это я не выдержу уже!..»
Себе самоцитацию позволил
 И потому, что так поменьше боли
 Хлебнёт с лихвой хлебнувшая душа,
Вселившись в главный праздник в славном месте,
И потому ещё, что в давнем тексте
 Не вся картина, хоть и хороша...
 ...Щека сжигает, как горчичник, щеку,
Бьёт жидкий пламень в огненную щёлку,
И близкий глаз — у глаз, счастливый страх,
Мгновенье растворенья без предела,
И — задаёт секрет иного тела
 Урок тоскищи об иных мірах...
Но — расстыковка: мигом разбежались!
Ударная волна — презренье, жалость,
Неутолённость первого родства, —
Отбросила меня за двор на стройку,
А там у плит Валюха ловит: «Стой-ка!»
И — юбку вверх, и с ног трусы — раз-два!
Смешлива, как мамаша-почтальонша,
Меня в себя воткнула: «Ближе, Лёша!
Бетон холодный, так что обнимай...»
И, канув в ароматы арматуры,
Расслышал я, творец живой скульптуры,
В каких-то далях: «Каску не снимай!..»
...Потом и до того, во всем, что кроме,
Ни мне, ни ей не жить, а быть на стрёме.
В одном продлится раздеватель-май,
И в том одном что, где и как — не важно.
А важно, что и дружно, и отважно,
Что лишь из дней грядущих: «...Не снимай!» —
И хохот хоровой, и мой средь прочих,
Дополнить сказ о каске так охочих,
Что позабыта сауна и чай!
Съединив нас, рассказ позвал из были
 Тех, в ком первопроходцами мы были,
Кто нас из детства вынул: «Не кончай...»,
Кто в нас вошёл, в себя введя вначале —
Для памяти, для судеб, для печали, —
Кто превратил нас из шпаны в мужчин...
И каске вновь хвала была пропета
 На празднике Спортсмена и Поэта.
А память свой продолжила почин:
От Вальки вскачь домой, но у квартиры
 Меня за локоть Сонька прихватила —
Я ж на своём заякорился дне:
Мать у героя смылась за пьянчугой,
А у меня пошла в кино с подругой —
Зеркально: каске — Танька, Сонька — мне.
Заходим, села рядом у экрана
 И распустила косу, как Сусанна,
Но с «опель-адмирала» в «капитан»,
Тем паче в «лейтенант» я в части страсти
 Не пересел — не ведал сей напасти
 Впервые раскрутившийся кардан!
Пред тем, как он опять был пущен в дело,
Как те, и эта пара онемела,
Но кто не ищет — не находит слов:
Кому по счастью есть чем заниматься,
До слов — как до постов, реанимаций,
Борьбы за мир и крепежа основ.
Ах, мальчик мой, далёкий-предалёкий!
Вы посидите молча пред дорогой —
Тебе по ней до слова ать-два-ать,
А Соньке — в ****ство, а вождям болтливым
 Под Ялтой в шорты не запхнуть крапивы,
Концом в Кремле брусчатки не вспахать...
 ...Принявшие в себя, как в двери дома!
Вы мір, Творцом построенный для Homo
И отнятный людьми, вернули мне!
Вход в ваше тело — Элла, «Ночь в Тунисе»,
Коррида средь Мадрида, бриз в Бриндизи,
Башка под лавром, жопа на коне!
Не в Соньку въехал — в целое полпредство:
В мір запахов семейного еврейства,
В дух культа стирки, глажки, трав, приправ,
Прогретого и терпкого уюта
 И в яростную нежность, из-под спуда
 Исторгшуюся, страстью честь поправ!
Но я не разумел, за что мне это —
В дороге от спортсмена до поэта
 Я был ни тут ни там, ни се ни то,
В грядущем — «икс», а нынче ноль без каски!
А мне, щенку, от телок столько ласки! —
От стольких — сразу! — разом! — блин, за что?!


Вздохнув на весь мемориум-предбанник,
Картинно подперев рукой хлебальник,
Любой из наших, вспомнив о своём,
Искал в соседях братского участья,
И тайны жизни, женщины и счастья
 Воскресли в каждом сердце и в моём.
Герой же продолжал свой дивный эпос —
Про то, как трахал в шлеме. Бред! Нелепость!
В тяжёлой каске, шею надломив,
Гремя застёжкой, обливаясь потом...
Но ...вглубь копнуть... Вояка мил народам...
Страх мір сберёг... А нимфу манит миф...
«Но кейфанул — плати! — вздохнул рассказчик,
Я заглянуть решил в почтовый ящик —
«Известия» приносят к девяти.
«Сниму, пожалуй!» — брюки надевая,
По каске щёлкнул. Таня на диване
 Привстала: «И не вздумай. Так иди».
Спускаюсь вниз, в подъезд, неспешным шагом,
Как Штирлиц, сговорившийся со Шлагом,
Уверенный, как в Тихонове Плятт.
В подъезде оказался перед строем —
Бухой дядь Ваня, с ним бухие трое,
Ещё за ними шестеро стоят.
Ногой мне в яйца — я качусь под ноги,
И неоткуда, чую, ждать подмоги,
Свернулся инстинктивно в шар ежом,
И загудела колоколом бойня —
Ботинки в каску — сильно, да не больно,
И мысль-молитва: «Только б не ножом!..»
...Да, что угодно, только б не «заточка»
Или «перо»! — я думал так же точно,
Как наш герой, под градом каблуков,
Когда, идя к подъезду с тренировки,
Я в лоб словил бутыль от поллитровки
 И пал снопом под ноги мужиков.
А через год, когда зажили меты,
Я из спортсмена выбрался в поэты,
На что прошёл простой и вечный тест:
Я встретился с одним из тех, с ублюдком —
Он пьяный в луже спал в углу безлюдном.
Я вытащил. Alea jacta est...
 ...А наш герой — горят глаза и уши! —
Итожит случай свой: «Выходит, в луже
 Безсмертие моё попалось мне!
В ту ночь ложусь — а каску не снимаю,
Сна нет, и шею ломит...» Понимаю,
Я сам в ту ночь не спал — душа в огне...
Тут резюме своё внесли спортсмены:
Подобные встречая в детстве сцены,
Столкнувшись, по Шекспиру, с морем зла,
Они искали и нашли методу,
Что их вела по броду через воду,
А Родине медали принесла.
Вот так мы и служили ей годами —
Кто рифмой, кто победой на татами,
Пока — тьфу, тьфу! — не срок вершить итог,
Но нынче мы, и те и эти, вместе —
Начинкой врозь, да на едином тесте:
Откуда пот, там и у слёз исток...
И лишь один из мыслящих над чаем
 Иной — его исток необычаен,
Немыслим спурт сквозь бойню из телков!
В то утро встав живым, иглой и краской
 На случай (где живём!) разлуки с каской
 Он выколол под чубом: «Totenkopf».

Часть вторая

I

 ...Бежал рассказ, и я внимал герою
 С тоскою неотвязною, не скрою,
По невозвратной юности своей:
Во время оно вышло племя оно —
До видео дошло от патефона,
От жиганов до личных «жигулей» —
У тренеров, по крайней мере, «тачки»
Уже давно, и доллар есть в заначке,
И в кабаре не сушат сухари,
Мы все — уклон в банлон на поролоне,
Но что-то в нас такое есть и кроме —
Одной мы крови, что ни говори!
А как ещё назвать мне общность эту?
Не так ли, как от первого минету
 Пылающие губки отводя,
Прозвала Сонька, мне шепнув о сраме,
Глазами показав — над нами в раме
 Висели «Два вождя после дождя»2.
Не так ли, как на крик наш детский: «Фрицы!»»
Вслед пленным обновителям столицы
 Моя больная бабка хлеб несла
 И это называла «хлеб не сало»,
И корки, и горбушки в строй бросала —
И помня зло, и не желая зла.
Да, средь народа мы одна порода,
Хоть и у нас в семье не без урода,
Но кто до нас и те, кто после нас
 Соски у мамки-Родины кусали,
Не с нами — ни в парилке, ни в спортзале,
И чётко против нас, когда «атас».
Ни те, ни эти в том не виноваты,
Что мір — музей, в нём люди — экспонаты,
Расставленные в залах по годам,
По полкам, по шкафам — и, Бога ради,
В чужом шкафу мы не хотим ни пяди,
Но и в своём вершка вам не отдам!
А что в быту в ходу германофильство —
Так ведь познанья древо не ветвисто
 На факультетах жизни, во дворах,
Просты и нрав, и эпос у народа:
Что сдал в полгода — брал четыре года,
И жнёт любовь, где был посеян страх.
Вот и «дерет» то норов, то манеры —
Не тот же ль «гитлерюгенд» пионеры?
С огнём шалим, а про других шумим...
Но тут, герой, не прерывавший речи,
Меня встряхнул: упомянул о встрече —
Ушам не верю! — с Гитлером самим!
«Ты что, — взвились мы, — накурился дури?!»
Герой в ответ: «Ага. Её. В натуре».
Мы поудобней сели: «Расскажи!»
И снова на экранах стен досчатых,
Как тень от слов, как речи отпечаток,
Жак витражи, разверзлись миражи...

II

Сержант Чапай исторг из хриплой глотки:
— До ночи «духи» будут бить по «взлетке»,
А в роте, вроде, выкурен весь чарз3.
Ну, кто со мной в Кабул? Вот — есть граната,
Хотя одной, конечно, маловато.
Земеля?
— Пас.
— Ефрейтор?
— Не сейчас.
Чапай в кармане член чесал руками —
В него под кожу «вшил» недавно камни —
До дембеля, до девок — пять деньков.
Он зыкнул строже: «Что сховали рожи?!
С кем принесём, тому по полной — кто же?»
Встаёт герой наш.
— Гоже, Тотенкопф!
Выходят. Вал разрывов вряд ли шире
 Шагов полёта. А дальше тихо в міре —
Стреляют кучно, деньги берегут.
Чапай, присев, скомандовал: «По коням!»
И ходу через ад, как от погони,
Через забор один, другой, и — гут!
По свалке, где сгнивают самолёты,
Куда свозили лом и хлам из роты,
Они неслись всё дальше от казарм,
Но местная шпана, что рылась в прахе,
Взяла в кольцо их — дёрг за знаки-бляхи!
Чапай взревел: «Дай чарз—бери базар!»
И тут, как по велению устава,
Рой нищенят раздался влево-вправо,
И замер на мгновенье перед той,
Какую выбрал президентшей банка:
К нам шла нагая юная афганка,
На ней была ушанка со звездой.
Лет десяти, а то, поди, и меньше,
Банкирша наша, а точней, обменша,
Сверкнув лиловым шрамом у виска,
Нам шапку развязала, показала
 Под ушком чарз и пальцем указала
 Сержанту на медаль и «ВСК»4
Он побурел от гневного накала:
«А хер не мясо?!» Та не уступала.
Он прошипел: «Я эту ****ь убью!»,
На что девчуха фыркнула усмешкой,
А наш герой пошёл по полю пешкой:
«Вернёмся — я! отдам тебе свою!»
Чапай всё снял и ей вложил в ладошки —
И тут взмелькнули пятки голой крошки,
И чиркнула по нервам щель меж ног,
Их ослепив, как будто фотовспышкой!
Назад взглянули — к ним рулил с одышкой
 Патрульного «газона» передок!
«По коням!» — сорвался Чапай со старта,
И смесь из жути, злобы и азарта
 За рёбрами под сердцем взорвалась,
Вскипела кровь от резких поворотов
 Под мумиями старых самолётов,
Потом у люка крик Чапая: «Влазь!»
Меж рёбер мёртвой птицы из дюраля
 Сгрызал им нервы вой и скрежет ралли
 Лишённого добычи патруля.
Наружу языки, дрожат как шавки.
Вдруг в люке — сверк звезды солдатской шапки,
И — впрыгнула голышка: «Вот и я!»
Ползком, бочком, и развязала уши,
И скрутки подаёт — бери, мол, ну же!
Чапай загреб их без обиняков,
Сам закурил одну, герой другую,
Девчонке протянули — ни в какую,
Чапай прилёг: «Задолбим, Тотенкопф!»
Их час настал. Чуть злили взрывы, глухи —
По взлётной полосе пуляли «духи», —
В утробе «Туполева» ныл сквозняк,
Напуган, как щенок, патрульным воем,
Подпел им и Чапай: «Расслабься, воин!
Огнём они гори, медаль и знак!»

III

И дым от тел поплыл, как звук погони,
Как дух судьбы, пришившей им погоны
 И вбросившей в прицел, под нож резни—
И зацвели мозги, благоухая,
И — ножки врозь афганочка нагая,
А персонаж ей в щёлку: «Не дразни!»
Тут лепестки отверзлись, зев открыли,
И хоботком герой, сложивши крылья,
Влез в жаркий мёд меж потаённых губ,
Соцветие сомкнулось, как ладони,
Тьма встала сзади, но зато бездонней
 Стал путь вперёд до эха вздоха: «Гут!»
Шажок в поток медового разлива —
И взмыл костром закат, и в нём ворчливо
 Собака Баскервилей грызла кость,
Вдали тонул «Варяг» меж канонерок,
И бабочки с глазами пионерок
 Порхали над плечами: «Вы наш гость!»
А справа фюрер, сгорбленный, усталый,
Ждал персонажа на дорожке алой
 У ярко-красной двери в кабинет.
Его ладонь, дрожащая от тика,
Прикрыла гостю лоб, и Гитлер тихо
 Сказал: «Ты крестник мой, сомненья нет».
Он дверь открыл и пропустил героя.
Стол. Стул. Шинелью скромного покроя
 Покрыт диван (Смешок: «Вот так я сплю!»)
Бинокль, плащ и каска, как на фронте,
И рядом поводок овчарки Блонди
 На висельную смахивал петлю.
Была картина, полная бравады,
Озвучена посредством канонады.
«Едва ль нам много времени дадут, —
Кивнул он в адрес аккомпанемента, —
Над бункером немалый слой цемента,
Но взят Тиргартен, скоро будут тут...
Да и тебе вот-вот назад, на «взлетку»!»—
Он гостя потрепал по подбородку:
«Смерть ждёт везде, закон войны таков!
Но ты неуязвим, пока в атаке —
На лбу твоём магические знаки,
Ты уцелеешь в драке, Totenkopf! . .
Дебилы правят бал! — он взвился шустро, —
Там пир не ваш, где вскормлен Заратустра!
Гранит и лёд не по зубам скотам!»
Но в этот миг раскат, нещадно долог,
Тряхнул нору и сбросил карты с полок,
Тут фюрер взвыл: «Я сам хочу быть там!
Там, на Востоке, кровь крепка в арийцах,
Она в звериных жестах, в жёстких лицах,
В сухих телах видна сама собой!
Я наберу там личную охрану,
Она мне для борьбы подарит прану
 И за меня пойдёт в победный бой!
А вам, — он хохотнул, — без нас ни шагу:
Из вас славнейший нашу принял шпагу,
Умнейший ваш лелеял Кульмский крест,
Лысейший ваш на прусскую дорогу
 Пытался силой вам поставить ногу,
На ней порядок видя и прогресс!»
 «Но наш сапог — на ваш порог, а ваш-то?»
Он хмыкнул: «Что не вечно, то не важно.
Где ад земной, там будет рай земной,
И вам придётся вновь на нас молиться,
Но только тот получит от арийца,
Чей дух суровый мечен будет мной!»
Он указал рукою на полотна:
«Крах и удача вместе сшиты плотно,
И потому вся жизнь — волшебный сон!
Вот — сказочная быль у Кунерсдорфа:
Повержен Фридрих, но Фортуна вздорно
 Притопнула — и Фатерланд спасён
 На благо и России и Европе!..
Для вас победы — плаванье в сиропе.
Притом в парадной форме, в орденах
 Вы вечно тяжелы на поворотах,
Чем ненависть рождаете в народах,
Отсиживаясь в сточных временах!
Ваш стиль — застой и бегство от реалий!
Мой стиль: борьба или цианий-калий.
А ты, я вижу, падок на гашиш?»
 «Мой фюрер! — персонаж вскочил, краснея, —
В Афгане отдыхаю лишь во сне я,
Но не курнёшь гашиша — не поспишь…»
Вождь встал: «Пора идти, заждалась Ева.»
Он посмотрел, вздохнув, на дверцу слева.
«Не страшен яд — злит запах миндаля!
Но Еве обещал. Невмоготу ей,
Что будет труп обезображен пулей.
У женщины эстетика своя...
Так помни! Ты — глаза мои в грядущем!..»
И тут удар, страшней, чем предыдущий,
Потряс весь кабинет, и сей же час
 Герой очнулся, словно после пьянки,
Прижат щекой к промежности афганки,
В углу из створа губ дымился чарз.
У люка с рожей мято-синеватой
 Воинственно застыл Чапай с гранатой.
Спросил натужно: «Взрыв? А, может, залп?»
Потом: «Не вздумай малолетку трахнуть!»
Потом: «Задрых, а не успел бы ахнуть,
Как «духи» у обоих сняли б скальп!..»


«На лбу моем магические знаки!» —
Сказал герой, со щёк стирая влаги
 Липучую горячую слюду
 И ощущая со стыдом и дрожью,
Как мощно клонит голову к межножью
Зов юной жизни, сбросившей узду.
 Но тут Чапай опять вскочил: «По коням!
Бежим, коли не хочешь быть покойным!
Наверное, у «духов» сбит прицел,
И вместо «взлетки» стали бить правее…
Харе лизаться!! — взвыл он, багровея, —
Выкатывайся в, люк, покуда цел!»
Герой, издавши стон, рванулся к люку,
Но девочка ему вцепилась в руку —
Он вниз её швырнул перед собой,
А шлёпнувшись на землю, заморгали:
Над ними, как сеанс фата-морганы,
Расцветил душный свод воздушный бой:
С окрестных круч душманские ракеты,
Как рыжие голодные кометы,
Срывались на шумы из звёздной тьмы,
«Вертушки» же, роняя фальшзаряды,
Свинцом и пеплом лицевали гряды
 Закатных гор, укутанных в дымы.
Слепящий сюр из молний лучезарных!
Подлунная соната для ударных!
Подбитый вертолёт горел костром —
Тот самый, что паденьем разбудил их,
И, заблудясь в губительных светилах,
Все трое смертных прозевали стрём:
Вдруг сбоку по глазам пальнули фары —
Взревел «газон», рождённый для сафари
 Средь стай двуногих и коварных лис —
И загустел у глоток встречный ветер,
Но вкруг теней был воздух грозно светел
 И в стену их впечатал, как на лист.
Кидались вправо, влево — фары следом,
Слепя своим тупым, безцветным светом,
Как бы веля: «Попался — подчинись!»
Чапай на четвереньки пал без слова,
Герой — на спину, девку — вверх, готово!
Он подтянулся, сел — и руку вниз:
Но не ладонь поймал, как было б надо,
А в пальцы вдруг легла ему граната,
А сам Чапай метнулся из луча,
И вслед ему «патрульщик» поколесил.
Герой — кольцо долой, взмахнул и — бросил
 Туда, куда свернул «газон», урча!
И с высоты — во мрак, и сзади — грохот,
А у лица — девичий странный хохот,
И мысль в мозгу: «Тюрьма. Точнее — гроб».
А в небе за «вертушкой», как за зайцем, —
Ракеты лисий нос, и девка пальцем —
По лбу, где видно надпись: «Totenkopf».
Он сгрёб её, холодную, как жаба,
Понёс к казарме, прибавляя шага,
Она ему слезу стирала с глаз,
А там — о, Боже неисповедимый! —
Чапай стоял у двери невредимый
 И злой: «Замерз, пока дождался вас!»
…Герой вздохнул, и шевельнулись еле
 При этом пальцы, как на нежном теле,
Как в локонах, и выдохнул затем:
«Она у нас жила в разбитом ЗИЛе,
Мы ей туда жратву и чарз носили,
Я получал натурой без проблем…
А для чего я так о ней подробно —
Живя у нас, она секла, как злобно
 Относимся друг к другу мы, совгос,
И если «дед» салаге въехал в ухо,
К ней лучше не ходить — как в танке, глухо:
Рыдала сутки до кровавых слез!
Ну, чарз ей поднесёшь: «Кури, курилка!»
Она в ответ с апломбом: «Я — арийка!»
И как пойдёт честить за безпредел!
Они друг друга тоже убивали,
Но унижать земелю — нет, едва ли.
Итог — какой заквас, такой удел…
Меня же прямо с самого начала
 Она от наших прочих отличала:
Бывало, ляжем, выгнется дугой,
Нависнет надо лбом и пальцем водит —
По «дойчу» что-то петрила, выходит?
«Ты шурави, — шептала, — но другой!»
Конечно, нам засрали бы малину,
Но коллектив обоих взял за спину —
Не позабыл, как мы добыли чарз…
Потом до нас дошли глухие слухи,
Что наш патруль с гор обстреляли «духи»,
Но обошлось без жертв на этот раз...

Ѵ

 ...Влажнеющим кустарником от ветра
 Зашелестел предбанник наш ответно,
Поскольку всяк и каждый впал в своё.
Ну, дзюдоисты, цвет ВВшной5 знати —
О женских лагерях с их дружным: «Нате!»,
А мы — в типично-срочное былье:
О, женская скаженная промежность!
Ты — адская солдатская кромешность!
Ты — всей Советской Армии хана!
Зри в норы хоздвора, во мглу котельных,
В траншеи стрельбищ, в жуть складов смертельных,
В чулан кладовки — на! везде она!
Из дока для ремонта суперлодок
 Змеится первогодок до молодок
 И с вышки ловит смерть на полосе,
Но курсом к общежитию ВЧисток6
Ползёт второй — его снимают чисто,
Но третий — вслед, пока не лягут все!
А сказ про то, как пьяные путанки
 На спор на штаб наехали на танке —
Курсанты их споили от тоски!
А донесенья натовских пилотов,
Что их из наших дальних турболётов
 Над Мальтой дразнят девичьи соски! —
Шумит предбанник вроде мокрой рощи,
Опавшая листва армейской мощи,
Тебя аукнув, давняя весна!
О, дщерь, меня согревшая в фаворе!
О, щель в том заколоченном заборе!
Везде была она — так где ж она?!
Но в шуме новеллического ливня
 Одна деталь мигнула мне призывно:
Чапай, свалив, остался за стеной,
Какую одолеют только двое —
Но он потом у части ждёт героя!
Чушь! Бред! Но — так ведь было и со мной…
Опять нас, видно, в сласть фортуне сплавить,
Опять былому в пасть швыряет память:
Чик-трак — и я, сержант, сижу в купе,
Я еду в отпуск (лучше бы не надо!..) —
Давно не пишет воину отрада,
С чего маленько воин не в себе.
Он поднимает стопку с водкой выше —
При этом он не слышит, что я слышу:
— Валя с Афгана, я учил её:
В кино про Штирлица дано не слабо
 Устами немки, служащей в гестапо:
«Любовь есть гигиена тел — и всё!»...
А мой глухарь уже стопарик поднял:
— Братва! Любовь есть хлеб души, — я понял!
— Бери, занюхай корочку, раз так! —
Мигнув артиллеристу-дембеляге
 И, подливая вновь сержанту влаги,
Сказал с дисбата ехавший моряк.
Так троица пирует по дороге,
Сквозь время, благо, волокут не ноги,
Ведь за окном — мороз до тридцати,
Лишь то и дело в тельниках салаги
 Их спрашивают про источник влаги:
В каком вагоне ресторан найти.
— У новобранцев до фига валюты!
— Да нет же, мы — для мичмана Малюты! —
Ответил парень длинный и рябой.
— А ты, видать, без смены на загрузке!
— У нас один Кавказ, не знают русский,
А у Малюты с Мурманска запой.
— На, заодно закинь и нам бутылку.
И снова пир в «Кубани» топит кильку,
А до Москвы — всего-то ночь пути
 Под споры, анекдоты, песни, вирши —
И вдруг рябой влетает весь в кровище:
— Малюту режут! Надо ... там ... спасти!
— А что? За что?
— А он сказал Баграму,
Там, одному, что он имел их маму,
Баграм ему: «Жить хочешь — извинись!» —
А мичман снова, теми же словами...
Мы кинулись отбить — нам, насовали,
А проводник сбежал — не дозвались...
Усы у маремана встали дыбом,
Зажёгся глаз, запахло серным дымом,
Он цапнул нож и батл со стола.
Артиллерист, ремень смотав до пряжки
 На пятерню, взяв бритву из фуражки,
Изрёк: «С кем наша Маша не спала!»
И троица помчалась по вагонам
 Меж сонных лиц, дремавших с храпом, стоном,
Спросонок мужики хватали нас:
«Пожар, чи шо?!» — И всех сметали с койки
 Стальные и шальные, как осколки,
Три слова: «Режет русского Кавказ!!»
Лавиной каблуков нетрезвый табор
 С троими во главе вбурился в тамбур,
Где русаки в тельняшках, все в крови,
Все лысые, как дети в карантине,
Плевались в фейс кондуктору-детине:
«Жми, караул по рации зови!!»
И тот стал продираться сквозь пришедших,
Крича нам: «Не дразните сумасшедших!»
И предъявляя на руке порез.
Тут наш моряк рвёт дверь вагона: «Люди!—
И покрывает вой морозной жути: —
Берите сволочь в лоб, я в тыл полез!»
Я не успел моргнуть — он подтянулся,
За что-то ухватившись, матюгнулся
 Уже оттуда, сверху, как с небес,
Ещё секунду у меня пред носом
 Ботинок дёргался, но за матросом
 Втянулся вверх, и — мареман исчез.
За дверью только тьма, пролёт мороза
 Стеной, как ураган, — и нет матроса,
А там, на льдистой крыше под луной,
Где вихрь курьерский всё серпом сбривает —
Он есть?! Чудес на свете не бывает!
И в ужасе я крикнул: «Все за мной!!»
Окрашенные руки отдирая,
Дав петуха на выкрике: «Ура!», я
 Ринулся из тамбура в вагон.
А там, в проходе стоя, с нар свисая,
Косая, змеевидная, босая
 Стена клинков и ртов, орущих: «Вон!»
И острия у глаз — одно, другое,
А горлом что-то жаркое, тугое —
И я кричу: «Душа есть хлеб любви!»
На что из них, как из булыжной стенки,
Орущий шар ко мне притиснул зенки,
И я услышал: «На, гяур, лови!»
Мне на мгновенье стало мерзко, гадко
 Дышать и видеть жизнь, притом догадка
 Пронзила мозг: «Прошьет меня, как воск!..»
Я понимал, что нужно отклониться,
Но — омертвел. Нож клюнул грудь, как птица,
В нагрудный знак «Отличник Погранвойск».
В тот самый, редкий, необыкновенный,
Поскольку почему-то довоенный
 Мне перепал за так от старшины,
Которого на пенсию турнули,
А жаль, он мне ночами в карауле
 Читал, свою историю войны —
И миражи сражений, окружений,
И горечь, и услада постижений
 Витали в карауле до утра,
А в ночь свою последнюю на службе
 Он снял мой знак, повесил свой: «По дружбе!
Не в гроб же брать, передавать пора...»
И вот он изуродован ударом —
Знак, выпавший за так, да ведь не даром:
Я за него лудился котелком!
Я — прыг впритык с шестиклинковым Шивой,
Но кто-то сзади — дёрг! «Остынь, служивый,
Дымишься, как облитый кипятком!»
Крутнул башкой, гляжу — пушкарь-дембеля:
— Мы, погранец, как видно, не успели —
Тот мичман на шашлык пошёл уже!
Не этот знак — и ты уж был бы трупом...
А нам ещё б узнать, что с нашим другом —
На рельсах? Жив? У «черных» на ноже?..
Он вёл меня сквозь лица, обнимая,
Во всех глазах была печаль немая,
Безсильное признание вины
 И кроткое прощение себе же —
И гнев в виски стучал всё реже, реже,
И — стихло под подарком старшины.
А дальше время кончилось — и тут же
 На подмосковных домиках от стужи
 Торчком взвились пушистые хвосты,
Багровый диск меж телеграфной снасти
 Просунул луч и тронул лоб в участьи,
И стал я до Москвы считать мосты.
А шум ночной, пропажа маремана
 Казались наважденьями дурмана. Я
 представлял, как мчится на вокзал
 Моя любовь — такси взяла, наверно.
А то, пораньше встав, чтоб — равномерно,
Спешит к метро, как я бы подсказал...
Глядь, за стеклом уже асфальт платформы,
И сразу в пол-окна матросской формы
 Наскок, усы над пастью: «Эй, братва!» —
И наш моряк уже бежит с вагоном,
И у дверей гребёт меня — я стоном
 Приветствую тебя, моя Москва!..
Мы с пушкарём вдвоём трясём бугая:
— Да как ты здесь?!
— История такая…
 — Да как ты жив?!
— Как видишь, не убит!
А мимо, полусогнутый от груза,
В носилках караул проносит пузо
 В порезах — и оно всех материт…
Уж я кручу головушку совою,
Лечась морозной раннею Москвою —
Да где ж любовь-то?! Где ты?! Нет её!
И — не простясь с братвой, побрёл к метро я,
А вслед мне повторил фальцет героя:
«Любовь есть гигиена тел — и всё!»
…Очнулся я — герой с его афганкой
 Стал новой для собрания приманкой,
Но тут взорвался Жердев — Мистер Пар:
«На кой сыскались эвкалипт и мята?!»
И все за ним, решив, что дело свято,
Пошли, не прекращая растабар.
И вот что странно: на калёных полках,
В жару, в поту, при всяких разных толках
 Я всё никак не мог вернуться в явь —
В мозгу трещал мороз, и бедный Йорик,
Сжимая череп, шёл в московский дворик,
Рыдал, курил, шинель и шапку сняв,
Опять стучал литыми каблуками
 Своими же годичными кругами:
На Красную, потом до Ногина,
И лучше бы его носили ноги
 Все десять дней за вычетом дороги —
Она и так, без счета, суждена.
Но иногда, — сказал себе я строго, —
Достелется до сауны дорога,
Душой и телом голые друзья
 Усядутся вокруг не ради жара,
И чтоб твоя беда им не мешала,
Упрячь её — с бедой сюда нельзя!
Да ты счастливей йогов и браминов!
Смотри: Алёхин! Жердев! Ельчанинов!
Всегда с тобой и за тебя горой
 Блестящий Степанцов, Филатов страстный,
Зубастый Алексеев и масластый
 Карузо Селиванов, и — герой!
Любовь тебя надула — эко лихо!
Поддай-ка с мятой, капни эвкалипта,
Свой аппарат из кости, мышц и жил
 На досках разложи — пускай посохнет,
Попреет, да ослепнет, да оглохнет,
Забудется — и встанет, как не жил!
Ты расщепишь запёкшиеся губы,
Ты ощутишь по телу перегуды —
То бродит, возвратившись, радость БЫТЬ,
И ищет, что б в тебе ещё заполнить!
Твой крест — всё помнить? Чтобы долго помнить,
Умей хоть ненадолго всё забыть!

ѴI

И вышел я на улицу с друзьями
 Опять живым, с прозревшими глазами,
И снова жизнь была нова, юна,
Простились поцелуем, как паролем.
Нам было по пути с моим героем —
На Красную, потом до Ногина.
Я шёл и наслаждался вслух везеньем
 Шататься в милом городе осеннем,
Герой мне подмастил, что город — гут,
Но скоро будет лучше — явен вектор:
Жизнь с нашим строем сплавит частный сектор —
И будет безобразиям капут.
Он говорил легко, холодновато,
Что немцы это сделали когда-то,
Их достиженья были всем ясны,
При этом отсылал меня к началу
 Недавней саги — к телесериалу,
К «Семнадцати мгновениям весны»:
— Не клал бы фрицев Штирлиц на лопатки,
Не будь у них всё точно, всё в порядке!
Порядок есть — в. задаче есть ответ,
Нашёл ответ — найдёшь и контрмеры,
А нет порядка — мозг плодит химеры:
Порядок смертен, а химеры — нет!..
 ...И сразу записал координаты
 Сенсеев-дзюдоистов: «Это — надо!»
Притом слегка обжёг меня окрас
 Кремлёвских огнедышащих рубинов
 На дальнем дне, в осмысленных глубинах
 Его спокойных и знобящих глаз.
Я взгляд отвёл — урода Мавзолея
 Спала тревожным сном. Стена. Аллея
 Из бюстов натворивших здесь делов.
Штыков холодный пламень. Лысый камень»,
И крик ворон с зубцов похож на «амен»
Над сбором мёртвых и живых голов...
Мы молча шли до места «досвиданью»,
Подошвами шурша по увяданью
Ещё одной нам посланной поры.
Простились с шуткой, сплетней и со смехом,
И всяк наш путь отслеживали эхом
Дремотные московские дворы...

Июль—август—сентябрь 1990 г.
Москва—Серебряный бор—Белгород



http://stihi.ru/2008/07/11/3144
Примечания:
1. Alea jacta est — Жребий брошен (лат.).
2. «Два вождя после дождя» — Картина [А. Бродского] «Сталин и Ворошилов в Кремле».
3. Чарз — Гашиш.
4. «ВСК» — Военно-спортивный комплекс.
5. ВВшной — Принадлежащей к внутренним войскам (ВВ).
6. ВЧисток — Девушки, служащие связистками на ВЧ-связи.