Комментарий к Блейку/Песни невинности/Вступление

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску
Комментарий к Блейку/Песни невинности/Вступление
автор Д. Смирнов-Садовский (р.1948)
Источник: частные архивы
Другие страницы с таким же названием {{#invoke:Header|editionsList|}}
Blake: Songs of Innocence and of Experience, copy AA, 1826 (The Fitzwilliam Museum) object 2 (Frontispice)

Комментарий к Блейку

Песни невинности

Вступление / Introduction

ПЕСНИ Невинности (вып. 1789) / SONGS of Innocence

1. Вступление / Introduction. Когда точно было написано это «Вступление» неизвестно, но ясно, что это произошло между 1784 и 1789 годами. В отличие от других стихотворений этого цикла, иллюстрация, отражающая его сюжет, находится не на странице с текстом, а на фронтисписе, где поэт изображёный в виде пастыря, пасущего стадо овец, держит в руках пастуший рожок или свирель — дудочку, по форме напоминающую гобой или кларнет. Подняв голову, он смотрит на младенца, парящего над ним в небе на фоне облака под купой обрамляющих картину деревьев, которые, впрочем, не упомянуты в стихотворении. «Деревья, разные по типу, олицетворяли для Блейка различные аспекты земной жизни; их листва в небесах, но корни прочно захоронены в земле. Обвившие друг друга стволы деревьев на рисунке слева от поэта символизируют земную любовь» (Джеффри Кейнс). Стихотворение с множеством повторов, ассонансов и внутренних рифм и полу-рифм звучит как музыка и пронизано музыкальными образами, утверждая, что поэзия рождается из музыки. При этом парные строки 5 и 7, 9 и 11, а также 17 и 19 не зарифмованы. Размер четырёхстопный хорей. Блейк пользуется нестандартным написанием «chear» — слова «cheer» (радость, веселье), старинным местоимением " thy " (ты), а также апострофами в словах vanish’d, pluck’d b stain’d. Он использует минимум знаков препинания, часто забывая о них, или, по своей странной привычке, заменяя запятую точкой. Вероятно, это стихотворное вступление относится ко всему циклу «Песен Невинности и Опыта», хотя «Песни Опыта» возникли и отделились в автономный цикл десятилетие спустя после появления первых «Песен Невинности». Символика здесь такова: облако — нечто вроде колесницы, на которой передвигается божество; младенец — символ Невинности, а также Младенец-Иисус и одновременно Дух поэзии, повелевающий поэту творить; овечка или агнец — также символ Невинности и олицетворение Христа. Интересно, что явление младенца на облаке не удивляет поэта — для Блейка это самое обычное чуть ли не каждодневное явление. Ещё один интересный момент, смастерив из тростинки деревенское перо, поэт окрасил (stain’d) воду из ручья, но чем — здесь можно только догадываться: «землёй», как в известных русских переводах, «илом» или чем-нибудь ещё, может быть, собственной кровью, — что было бы в более духе Блейка.

Introduction

Piping down the valleys wild
Piping songs of pleasant glee
On a cloud I saw a child.
And he laughing said to me.

5Pipe a song about a Lamb;
So I piped with merry chear,
Piper pipe that song again —
So I piped, he wept to hear.

Drop thy pipe thy happy pipe
10Sing thy songs of happy chear,
So I sung the same again
While he wept with joy to hear

Piper sit thee down and write
In a book that all may read —
15So he vanish'd from my sight.
And I pluck'd a hollow reed.

And I made a rural pen,
And I stain'd the water clear,
And I wrote my happy songs
20Every child may joy to hear

1784—1789, London

Приводим подстрочник:

Вступление

Наполняя звуками свирели дикие долины,
Наигрывая славные весёлые песни,
На облаке я видел младенца,
И он, засмеявшись, сказал мне:

5Сыграй мне песню об Агнце!
Так, я сыграл в радостном ликовании.
Свирельщик, сыграй эту песню опять.
Так, я играл, а он плакал, слушая.

Брось свою свирель, свою счастливую свирель,
10Спой свою песнь счастливого ликования,
Так я спел то же самое снова
Пока он плакал от радости, слушая.

Свирельщик, садись и пиши
В книгу, чтобы все могли прочесть —
15Так, он исчез с моих глаз,
И я сорвал полую тростинку,

И я сделал деревенское перо,
И я окрасил чистую воду,
И я написал мои счастливые песни —
20Каждое дитя может радоваться, слушая.

Почти каждая книга о Блейке уделяет этому стихотворению внимание.

Сэмюэль Фостер Деймон (1924)[1], так комментирует это стихотворение: «Этот «безыскусный» шедевр (определение «безыскусный» принадлежит не мне) особенно хорошо подходит, благодаря мысли в нём заключённой, для того, чтобы стать во главе этих «Песен». Как уже указывалось другими, оно «учит самому методу сочинения таких песен, и это, фактически является одним из блейковских великих, несмотря на краткость, Эссе о Поэзии... Сначала намерение, затем мелодия, затем слова и, наконец, записывающее перо. Все ли поэты позволяют так своим песням вырастать в жизнь в этом здоровом и естественном порядке? Не начинают ли они по привычке с пера?»[2] Блейк сделал даже больше, чем это. В своём стихотворении он объявил о своём божественном назначении писать для младенца, который одновременно Иисус и Дух Поэзии — смелое отождествление, которое позднее станет сутью его метафизики. Третья строфа ясно указывает на то, что любой объект имеет две стороны — Невинность и Опыт. Это стихотворение тщательно спланировано, чтобы показать: первое — божественное повеление; затем — раскрытие внутреннего смысла песен; затем соответствие слов бессловесной мелодии; и, наконец, появление в видимой форме. Строка 3. The cloud: облако в Библии — обычно божественная колесница. Строка 5. Pipe a song about a Lamb: Каждый, кто любит детей, легко узнает этот категорический тон, не допускающий возражений».

Джозеф Х. Уикстид (1928)[3], называет «Вступление» к «Песням Невинности» катализатором, который «делает эти «песни» «книгой»». Он считает это стихотворение микрокосмом всей книги, говоря о важности каждого отдельного в нём слова. После этого он говорит о символической реификации [овеществлении] слов, после того как играющий на свирели бросает свой инструмент: «Слово может быть спето только после того, как дудочка отброшена... Мы можем петь только тогда, когда мы перестаем играть на нашем инструменте, и мы можем писать только тогда, когда мы просыпаемся от сновидения» (с. 80). Уикстид считает, что не следует ассоциировать младенца на облаке только с Христом. Подводя итог, он высказывает мнение, что это «Вступление» больше чем просто вступление к «Песням Невинности»; она как ранняя соната, чья форма диктует то, что появится затем в поздних симфониях».

Хауард Джастин (1952)[4] видит во «Вступлении» осознание Блейком возрастающей материализации и гуманизации искусства, или «падения Невинности в мир с контингентной [соответствующей или пропорциональной] потерей своей идеальности». Для Джастина, стихотворение является разяснением одной нарочито-двусмысленной строки “And I stain’d the water clear” («И я запятнал чистую воду»), которая должна быть объяснена как «окуная перо в воду, я запятнал её», а также, «окрасив воду, я очистил её». Джастин интерпретирует «перо» как искусство, а «воду» как природу. Таким образом, Блейк показывает, что искусство оставляет пятна на природе, но что искусство (хотя и пятнающее само по себе), окрашивая природу, очищает её. Материальное искусство, поэтому, является и разложением «Идеального искусства» (a corruption of “Ideal art”), ”), — символизируемого «ребенком» на «облаке», который сам является «наигрышем на свирели летящим вдоль долин» (who is himself “piping down the valleys”), — а также преобрадующим посредником обладающим силой прояснить само существование».

Эдвард Ларисси (1985)[5], вторя ему, замечает по поводу строки “And I stain'd the water clear” , что «разложение» ("corruption") уже присутствует в состоянии невинности, и что этим подтверждается двойственное отношение Блейка к форме поэтического произведения.

Джон Холлоуэй (1968)[6], напротив, не находит двусмысленности в строке “And I stain’d the water clear”, но считает её строкой, из которой проистекает всё гармоническое единство стихотворения. Слово «вода» отсылает назад к слезам младенца, и, в виду того, что эти слёзы истекают из облака, они должны также быть поняты как «радостные ливни дождя». Гармоническое единство стихотворения, в таком случае, существует в двойном образе, как объясняет Блейк: в виде духовного образа поэта, поющего в присутствии божества (младенца), и одновременно в виде «иного, но не друго» [“different but not different”] естественного образа весеннего пейзажа, в котором присутствуют и ягнята на лужайке и дождевые облака над ними.

Приведём также комментарий Джеффри Кинса (1967)[7]: «В этом вступительном стихотворении Блейк создаёт сцену для своих «Песен», представляя себя, поэта в роли пастуха, который, скитаясь по аркадской долине[8], играет своим овцам на свирели. Описывая своё видение младенца на облаке, он показывает, что его направляет невинный дух поэзии, и его просят петь об Агнце, — который, сам по себе, есть символ невинности. И младенец, и Агнец, также символизируют религию в лице Иисуса. Поэта просят затем бросить свою дудочку и петь свои песни, и, наконец, записать их, используя подручный материал — подкрашенную воду и тростинку в качестве пера. Последняя строка указывает на детей как адресат его песен, хотя Блейк имеет в виду людей с невинностью в сердце независимо от того дети они или взрослые. Оформление стихотворения заимствовано из средневекового манускрипта изображающее «Иесеево Древо»[9], хотя мелкие фигуры в каждом из его сплетений изображены нечётко».

Blake: Songs of Innocence and of Experience, copy AA, 1826 (The Fitzwilliam Museum) object 4 (Introduction)

Добавим, что, хотя и нечёткие, фигуры восьми колец этого древа, повидимому, должны изображать родословную самого Блейка от древних певцов, таких как Давид или Гомер до певцов нового времени. Так, например, в последнем «окошечке» в некоторых копиях при некоторой фантазии можно раглядеть две фигуры в плащах, напоминающие Данте ведомого Виргилием... Однако, Фостер Деймон, который сличил и проанализировал изображения на разных копиях этой иллюстрации, описывает эти фигуры следующим образом — слева сверху вниз: (1) мыслитель в плаще, опирающийся на посох и беседующий с сидящей женщиной; (2) обнажённая танцующая женщина; (3) пахарь с плугом; (4) мать у колыбели; — справа сверху вниз: (1) взлетающая птица; (2) задумавшаяся женщина; (3) женщина сеющая; (4) пастушка с посохом. Но, замечает он, это трудно устанавить со всей определённостью.

* * *

Наиболее известный русский перевод Самуила Яковлевича Маршака был опубликован впервые под названием «Вступление к песням невинности» в «Северных записках», 1916. Текст перевода, даётся здесь по изд. Собрание сочинений С. Я. Маршака в восьми томах. Т. 3.

Вступление

 
Дул я в звонкую свирель.
Вдруг на тучке в вышине
Я увидел колыбель,
И дитя сказало мне:

5— Милый путник, не спеши.
Можешь песню мне сыграть? —
Я сыграл от всей души,
А потом сыграл опять.

— Кинь счастливый свой тростник.
10Ту же песню сам пропой! —
Молвил мальчик и поник
Белокурой головой.

— Запиши для всех, певец,
То, что пел ты для меня! —
15Крикнул мальчик, наконец,
И растаял в блеске дня.

Я перо из тростника
В то же утро смастерил,
Взял воды из родника
И землёю замутил.

И, раскрыв свою тетрадь,
Сел писать я для того,
Чтобы детям передать
20Радость сердца моего!

© С. Я. Маршак, 1916

Красивый текст, но всё же не то, что в оригинале. Прежде всего, Маршак добавил целую строфу, чтобы вместить содержание текста. Но при этом он не избежал добавлений от себя: «Я увидел колыбель» — «колыбель» появилась для рифмы в данном случае необязательной; «Молвил мальчик и поник / Белокурой головой» (цвет волос младенца у Блейка не упомянут, а «поникнуть головой» — это не совсем то что у Блейка «плакать»); «Я перо из тростника / В то же утро смастерил» («в то же утро» — добавлено Маршаком) и т. д.

Известны также переводы Виктора Леонидовича Топорова и Сергея Анатольевича Степанова.

Перевод Топорова опубликованный Алексеем Зверевым в примечаниях издания «русского Блейка» 1982 года, оставляет читателя в глубоком недоумении своей карикатурно-простонародной лексикой, звучащей почти как издевательство и невероятно удаляющей читателя от духа оригинального текста стихотворения Блейка:

Вступление

 
С дудкой я бродил в лесах,
Дул в зеленое жерло.
Вижу: с тучки в небесах
Свесилось дитя мало.

5— Про ягненка мне сыграй! —
Я сыграл, как мне велят.
— Ах! и снова начинай! —
Вижу: божий мальчик рад.

— Если в песне есть слова,
10Их, счастливец, не таи!
— Спел я, что играл сперва.
Хвалит он слова мои.

— В книжку песню помести,
Чтобы все прочесть могли! —
15И уж облачко в пути...
Взял я пригоршню земли,

Ею воду замутил
И тростинку поломал:
Без пера и без чернил
20Детям книгу написал.

© В. Л. Топоров, 1982

Более поздний перевод Степанова тоже, местами, заставляет поёживаться:

Вступление

 
Шёл я с дудочкой весною,
Занималася заря —
Мальчик в тучке надо мною
Улыбнулся, говоря:

5«Песню мне сыграй про агнца!»
Я сыграл — развеселил!
«Ты сыграй-ка это снова!»
Я сыграл — он слезы лил.

«Дудочку оставь и спой мне
10То, что прежде ты играл.»
И пока я пел ту песню,
Он смеялся и рыдал.

«Выйдет книга неплохая —
Песни эти пусть прочтут,» —
15Молвил мальчик, исчезая...
Сразу взялся я за труд:

Для письма сломил тростинку,
Бросил в воду горсть земли —
Записал все песни детям,
20Чтобы слушать их могли!

© С. А. Степанов, 1993

В самом начале есть отсебятина: «Шёл я с дудочкой весною, Занималася заря» (весна и заря у Блейка здесь не упоминаются). Перевод полон прозаизмов не вполне здесь оправданных: «Я сыграл — развеселил!»; «Дудочку оставь и спой мне / То, что прежде ты играл.»; «Сразу взялся я за труд», и т. д. И, как кульминация: «Выйдет книга неплохая!» — восклицает степановский мальчик, как будто это не ангел, а редактор из издательства «Советский писатель», и странно как-то добавляет: «Песни эти пусть прочтут» (а может лучше не надо???). Концовка у Степанова, как и у Топорова звучит неудовлетворяюще: «Записал все песни детям, / Чтобы слушать их могли» — да нет же, совсем не для этого, а чтобы дарить радость детям — или буквально: для того, чтобы дети радовались, слушая их!

Как верно перевёл эту мысль Маршак:

Чтобы детям передать
Радость сердца моего!

Вот комментарий Александры Викторовны Глебовской[10] к переводу Степанова: «Первое стихотворение цикла вводит читателя в мир идей и образов «Песен Невинности»: в нем появляются Дитя и Агнец, символизирующие Христа, «Библейская пастораль» — идиллический пейзаж, наводящий на мысль о Вечности, и Поэт, которого Господь, предстающий в образе младенца, благословляет на труд. Блейк также формулирует здесь свою концепцию создания стиха: музыка — слово — записанный текст. Заметим, что уже здесь дитя и смеется и плачет, то есть Блейк с самого начала вводит две темы «Песен Невинности»: блаженство в Вечности и страдания на земле.» © А. Глебовская, 1993.

Да, русские комментарии к этому стихотворению к сожалению весьма скупы и малочисленны. Вот, что написал о нём Алексей Матвеевич Зверев: «Стихотворение содержит основную мысль всего цикла: от безмятежности Неведения через горечь Познания к высшему жизнеприятию». Вот и всё.

В обоих комментариях кроме правильных моментов есть странные, например, не вполне ясно, как напрямую соотносятся с данным стихотворениям слова: «Библейская пастораль» — идиллический пейзаж, наводящий на мысль о Вечности», а также «блаженство в Вечности и страдания на земле»; или ещё, как в нем конкретно выражается мысль «от безмятежности Неведения через горечь Познания к высшему жизнеприятию». То есть, может всё это и правда, а не всего лишь красивые слова, такие как «вечность», «высшее» и т. д. , но механизм того, как это конкретно здесь претворено, комментаторы, видимо, решили оставить за кадром.

Ценным трудом российского блейковедения явилась книга Игоря Гусманова «Русский Блейк». Его комментарий блейковских стихотворений весьма подробен, в своей критеке многочисленных русских переводов он верно указывает на их достонства и недостатки. Достоинством переводов самого Гусманова считается попытка передачи практически всех деталей содержания стихотвотворений Блейка, их идей и образов. Прекрасно, когда эта цель достигается. Однако в этих работах также имеется ряд недостатков, о которых необходимо сказать.

Вступление (И. Гусманов)


Раз, играя на свирели,
Я ребёнка увидал—
Он, как в мягкой колыбели,
В белом облаке лежал.

5«Ты про Агнца песню знаешь?»
Улыбаясь он спросил.
Я сыграл. – «Ещё сыграешь?»
Я ещё наз повторил.

«Положи свирель на землю,
10И свои мне песни спой».
И пока я пел, он, внемля,
Тихо плакл надо мной.

«А теперь ты песни эти
Сядь и в книжку запиши».
Он изчез, как сон чудесный,
Как видение души.

Тут перо себе простое
Из тростинки сделал я,
15И подкрашенной водою
Из соседнего ручья,

Следуя его совету,
Без особенных затей
Записал их в книжку эту,
20Чтобы радовать детей.

}}

Открывая «Вступление» к «Песням Невинности», мы сразу замечаем, что пять строф блейковского стихотворения переведено шестью строфами, так же как как у Маршака. При этом ему приходится «разводнять» текст стихотворения добавлениеми от себя: «мягкую колыбель», он заимствует у Маршака; фразы: «как сон чудесный, / Как видение души», «Из соседнего ручья, / Следуя его совету, / Без особенных затей» -- всё это чистая выдумка переводчика, в оригинале этого нет, так что не было никакой неюбходимости добавлять четыре лишние строки. Вопросительная интонация обращения ребёнка к поэту: «Ты про Агнца песню знаешь?», «Ещё сыграешь?» здесь совершенно неуместна и противоречит повелительному тону просьбы блейковского младенца: “Pipe a song about a Lamb”, “Piper pipe that song again”. Критикуя других переводчиков за глагольные и прочие слабые рифмы, здесь он, не задумывеясь, рифмует на «–ой» и на «-ей», пользуется такими рифмами, как «увидал-лежал», «знаешь-сыграешь», «спросил-повторил», причём, если Блейк рифмует нечётные строки только в двух из пяти строф, оставляя другие незарифмованными, Гусманов зарифмовает все нечётные и чётные строки во всех шести своих строфах, в чём нет никакой необходимости. Кроме того переводчик сделал все окончания в нечётных строках женскими, чередуя их с мужскими окончаниями в чётных. В оригинале же ничего похожего нет – Блейк пользуется в стихотворении только мужскими окончаниями. Все эти кажущиеся «усовершения» только ухудшают перевод, произвольно видоизменяя его форму и внутреннее строение, разрушая ритм и музыку стиха. При этом текст звучит скорее как хорошее упражнение в версификации, чем подлинная поэзия. Здесь можно вспомнить слова Блейка: Дороги совершенствуют выпрямляя их, но извилистые дороги без усовершенствования – пути гениев (Improvement makes strait roads, but the crooked roads without Improvement, are roads of Genius). Эти качества и подобный подход в дальнейшем мы увидим во многих других переводах Гусманова.


* * *

Автор этих строк, которому принадлежат также музыкальные произведения на эти стихи (Дуэт Хара и Хевы из оперы «Тириэль», а также начало электро-акустической композиции «Невинность опыта») делал неоднократные попытки перевести это стихотворение (в 1978, 1980, 2001 и 2008 годах) на русский язык. Переводы делались той с целью, чтобы положенные на музыку, они могли бы быть исполняемы по-русски также как по-английски, и поэтому все эти переводы эквиритмически точны. Однако в первых переводах имеются смысловые и стилистические неточности.

Я, гуляя во лугах,
Песни складывал шутя,
И увидел в облаках
Необычное дитя, — и т. д.

Так начинался перевод 1978 года. Слово «необычное» — тут, конечно, совершенно лишнее. И в 1980 году это зазвучало так:

Я блуждал среди лугов
Песни складывал шутя,
С белоснежных облаков
Улыбнулось мне дитя, — и т. д.

В обоих вариантах перевода, стихотворение начиналось со «складывания песен», что неверно, так как у Блейка сначала была музыка без слов. Переработанный в 2000 году, перевод принял следующий вид:

Вступление

 
Веселя лесную тишь,
Я на дудочке дудел.
Засмеялся вдруг малыш,
Что на облачке сидел.

«Про ягнёночка сыграй!»
Я сыграл, как он просил.
«Повторяй же, повторяй!»
Я играл — он слёзы лил.

«А теперь мне песню спой!»
Я запел, как он просил.
Радовался мальчик мой
И всё больше слёзы лил.

«Запиши-ка всё, что пел,
Время попусту не трать!» —
Молвил он и улетел.
Я раскрыл свою тетрадь,

Взял перо из камыша
И чернила из ручья —
Пусть любого малыша
Песня радует моя.

21 декабря 2000

Попытка обнародовать перевод вызвала критику, которая сводилась, в основном, к неприемлимости слов «малыш» или «мальчик мой» в контексте этого стихотворения. Вот последний по времени перевод (2008) после основательной переработки:

Вступление

Шёл я через дикий луг,
И на дудочке играл;
В облаке младенец вдруг
Засмеялся и сказал:

«Про Ягнёночка сыграй!»
Я сыграл, как он просил.
«Ах, сыграй-ка мне опять!»
Я играл, он слёзы лил.

«Брось-ка дудочку и спой,
Песнь счастливую свою!»
Ликовал и плакал он,
Слушая, как я пою.

«Напиши-ка всё, что пел,
Чтобы все прочли!» — сказал
И на небо улетел.
Я тростиночку сорвал,

Смастерил себе перо,
И водицу замутил,
Песни счастья написал —
Радость детям подарил.

19 — 27 марта 2008,
Бенальма́дена — Сент-Олбанс

Апрель 2008, Сент-Олбанс

Галерея

Примечания

  1. Уильям Блейк, Философия и Символы — S. Foster Damon. William Blake: His Philosophy and Symbols. 1924. Reprinted: Dawson of Pall Mall. London 1969.
  2. Е. Дж. Эллис, Факсимиле Песен Невинности и Опыта, с. VIII. — William Blake, Works, 1893 ed. by E. J. Ellis, W. B. Yeats.
  3. Wicksteed, Joseph, H. Blake's Innocence and Experience. London: Dent, 1928
  4. Justin, Howard. "Blake's 'Introduction' to Songs of Innocence." Explicator. 11 (1952), Item 1.
  5. Larrissy, Edward. William Blake. Oxford: Basil Blackwell, 1985.
  6. Holloway, John. Blake: the Lyric Poetry. London: Edward Arnold, 1968.
  7. William Blake. Songs of Innocence and of Experience. Ed., Introduction & Commentary by Sir Geoffrey Keynes. London: Oxford University Press, 1967
  8. Аркадия — горная область в Греции в центральной части Пелопонеса. Идиллических сцены из пастушеской жизни счастливой Аркадиии воспеты многими эллинистическими поэтами и Вергилием.
  9. Иесей, отец библейского Давида. «Древо Иесея» — родословная Иисуса Хориста, в виде свивающихся ветвей (виноградной лозы), в кольцах сплетений которых изображени портреты предков.
  10. Александра Викторовна Глебовская, англистка по образованию, переводчица стихов и прозы, в прошлом — редактор издательства «Северо-Запад», где и была выпущена серия поэтических книжечек-билингв (в том числе Блейка).

См. также

Introduction / Вступление
Songs of Innocence by William Blake, 1789/ Песни невинности Уильяма Блейка, 1789
Songs of Experience / Песни опыта by William Blake, 1794 / Песни невинности Уильяма Блейка, 1794



© D. Smirnov-Sadovsky. Translation. Commentary / © Д. Смирнов-Садовский. Перевод. Комментарий