Греческая танцовщица

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к: навигация, поиск

Греческая танцовщица
автор Артур Шницлер, пер. Семён Гаврин
Язык оригинала: немецкий. Название в оригинале: Die griechische Tänzerin. — Дата создания: 1902. Источник: Артур Шницлер. Жена мудреца.[1]

ГРЕЧЕСКАЯ ТАНЦОВЩИЦА

Пусть люди говорят, что хотят, — я не верю, что фрау Матильда Замодески умерла от разрыва сердца. Я-то знаю, в чём дело. Я и не пойду в тот дом, откуда сегодня вынесут её, нашедшую вожделенный покой; у меня нет желания видеть человека, который не хуже меня знает, отчего она умерла; у меня нет желания пожимать ему руку и молчать.

Я отправляюсь в другую сторону; мой путь, конечно, немного долог, но осенний день прекрасен и тих, и мне приятно побыть одному. Вскоре я буду стоять у садовой решётки, за которой прошлой весной я в последний раз видел Матильду. Ставни виллы будут заперты, дорожки усыпаны красноватыми листьями, и я, может быть, увижу, как между деревьев мерцает белый мрамор, из которого изваяна греческая танцовщица. Сегодня я буду долго думать о том вечере. Перстом судьбы мне кажется то, что в последнюю минуту я решился тогда принять приглашение фон Вартенгеймера — ведь за последние годы я потерял вкус ко всякому обществу. Может быть, виноват был тёплый ветер, ворвавшийся вечером с холмов и выманивший меня за город. Кроме того, праздник, которым Вартенгеймеры хотели отметить постройку своей виллы, они устраивали в саду, и можно было не опасаться натянутости. Странно и то, что при отъезде из дому я даже не предполагал, что могу встретить там фрау Матильду. А ведь мне было известно, что господин Вартенгеймер купил для своей виллы греческую танцовщицу работы Замодески; и что фрау фон Вартенгеймер была влюблена в скульптора, как и все остальные женщины, я тоже знал. Но я и без этого мог бы, пожалуй, вспомнить о Матильде, ибо в ту пору, когда она была ещё девушкой, мы провели вместе много прекрасных часов. Особенно памятно мне лето на Женевском озере семь лет тому назад, как раз за год до её обручения, это лето я не скоро забуду. Кажется даже, что, несмотря на свои седины, я вообразил тогда бог знает что, и, когда она через год стала женой Замодески, я испытал некоторое разочарование и был совершенно убеждён или даже, можно сказать, надеялся, что с ним она не будет счастлива. Только на вечере, который Грегор Замодески устроил в своём ателье на Гусгаузштрассе, вскоре по возвращении из свадебного путешествия, — потехи ради все приглашённые должны были явиться в японских или китайских костюмах, — я вновь увидел Матильду. Она непринуждённо приветствовала меня; всё её существо дышало покоем и радостью. Но позже, когда она говорила с другими, меня настигал иногда странный взгляд её глаз, и после некоторого усилия я понял, что он должен был означать. Этот взгляд говорил: «Милый друг, вы думаете, что он женился на мне ради денег; вы думаете, что он меня не любит; вы полагаете, что я несчастлива, но вы заблуждаетесь. Вы определённо заблуждаетесь. Взгляните, какое у меня хорошее настроение, как светятся мои глаза».

Позже я видел её ещё несколько раз, но всегда только мельком. В одно из моих путешествий встретились наши поезда; я пообедал в станционном ресторане с ней и её мужем, и он рассказывал разные анекдоты, которые не очень меня забавляли. Однажды я видел её в театре, она была там со своей матерью, которая все ещё красивей её… черт его знает, где тогда был господин Замодески. А прошлой зимой я встретил её в Пратере; был ясный, холодный день. Она шла со своей маленькой дочуркой по заснеженной аллее, под облетевшими каштанами. Карета медленно ехала следом. Я стоял по другую сторону шоссе и даже не подошёл к ней. Мои мысли были, вероятно, заняты совсем другим; в конце концов Матильда меня уже не особенно интересовала. Быть может, она и её внезапная смерть теперь не очень тревожили бы меня, если бы не та последняя встреча у Вартенгеймеров. Этот вечер встаёт в моей памяти со странной, ранящей чёткостью, как и многие дни на Женевском озере. Уже смеркалось, когда я вышел в сад. Гости гуляли в аллеях, я поклонился хозяину дома и некоторым знакомым. Откуда-то доносилась музыка салонного оркестра, скрытого в небольшой роще. Вскоре я подошёл к маленькому пруду, где полукругом стояли высокие деревья; в центре пруда на тёмном постаменте, будто паря над водой, светилась греческая танцовщица; электрический свет, падавший ' из окон дома, как-то театрально освещал её. Я припоминаю, какой восторг она вызвала в прошлом году на выставке в «Сецессионе»; должен признаться, что и на меня она произвела известное впечатление, хотя Замодески мне весьма противен и хотя я испытываю такое ощущение, будто прекрасные произведения, которые ему иногда удаются, создаёт, собственно, не он, а нечто в нем, нечто непостижимое, пылкое, демоническое, если хотите. Все это наверняка погаснет, когда он наконец состарится и перестанет быть кумиром женщин. Мне кажется, бывают художники такого склада, и это обстоятельство издавна даёт мне известное удовлетворение.

Я встретил Матильду вблизи пруда. Она шла об руку с молодым человеком, походившим на студента-корпоранта; он представился мне как родственник хозяев. Непринуждённо беседуя, мы втроём прогуливались по саду, в котором теперь повсюду загорелись огни. Навстречу нам шла хозяйка дома с Замодески. Мы остановились, и, к моему собственному удивлению, я сказал скульптору несколько благожелательных слов о греческой танцовщице. Я, собственно, совсем не был виновен в этом; вероятно, в воздухе было разлито мирное, радостное настроение, как бывает иногда в такие весенние вечера: люди, обычно безразличные друг к другу, сердечны и приветливы, иные, уже связанные какой-то взаимной симпатией, склонны к разного рода сердечным излияниям. Через некоторое время, когда я сидел на скамейке и курил папиросу, ко мне подсел какой-то господин, с которым я был мало знаком; он стал вдруг восхвалять людей, так тонко использующих свое богатство, как наш хозяин. Я вполне был согласен с ним, хотя господина фон Вартенгеймера я вообще считаю глуповатым снобом. И я, тоже без всякого повода, поделился с этим господином своими взглядами на современную скульптуру, хотя я в ней не очень разбираюсь, взглядами, которые при иных обстоятельствах не представляли бы для него никакого интереса; но под влиянием этого чарующего весеннего вечера он восторженно соглашался со мной. Потом я встретил племянниц хозяйки; праздник им казался весьма романтичным, особенно потому, что сквозь листву просвечивают огни, а музыка доносится издалека. Между тем мы стояли рядом с оркестром, но это замечание не показалось мне абсурдным, настолько и я был захвачен общим настроением.

Ужинали за маленькими столиками; они, насколько позволяло место, были расставлены на большой террасе, а остальные в прилегающем салоне. Три большие застеклённые двери были раскрыты настежь. Я сидел за столиком на террасе с одной из племянниц; по другую сторону от меня села Матильда с господином, имевшим вид корпоранта, — впрочем, он был банковский служащий и офицер запаса. Напротив нас, хотя в самом зале, сидел Замодески между хозяйкой дома и какой-то красивой дамой, с которой я не был знаком.

Он залихватски-шутливо помахал своей супруге; она улыбнулась ему в ответ. Без всякого умысла я тщательно наблюдал за ним. Серо-голубые глаза и чёрная бородка, которую он иногда приглаживал двумя пальцами левой руки, делали его действительно красивым. Мне думается, что за всю свою жизнь я не видел мужчины, на которого, подобно ему в этот вечер, был бы, так сказать, направлен такой поток пламенных слов, взглядов, жестов. Вначале казалось, что все это он только терпит. Но по его манере нашептывать дамам, по его несносным взглядам, которые он бросал с видом победителя и особенно по взволнованной живости его соседок я увидел, что безобидная на первый взгляд беседа питалась каким-то тайным огнём. Конечно, Матильда замечала все это так же, как и я; но она, оставаясь внешне спокойной, поддерживала беседу то со своим соседом, то со мной. Постепенно она стала обращаться ко мне одному, расспрашивала о моей жизни и заставила рассказать о прошлогодней поездке в Афины. Затем она стала говорить о своей дочурке, которая, как это ни удивительно, уже сейчас поёт на слух песни Шумана, о своих родителях, купивших домик в Гит-цинге, чтобы в нем доживать свой век, о старинных тканях, которые она в прошлом году приобрела в Зальцбурге, и о сотне других вещей. Но этот разговор прикрывал нечто совершенно иное, что происходило между нами: безмолвную ожесточённую борьбу. Своим спокойствием она пыталась убедить меня в безоблачности своего счастья, я же отказывался верить ей. Я невольно подумал о том японо-китайском вечере в ателье её мужа, где она силилась делать то же самое. На этот раз Матильда, очевидно, почувствовала, что не могла рассеять моих сомнений: нужно было придумать что-нибудь особенное, чтобы сделать это. И тогда она решила обратить моё внимание на то, как ласково и влюблённо относились к её мужу эти две красивые женщины; она заговорила о его успехе у женщин, как будто она без всякого беспокойства и грусти — как добрая подруга — могла радоваться этому так же, как и его красоте, и его гению. Но чем сильнее она старалась казаться довольной и спокойной, тем более хмурым делалось её чело. Когда она однажды подняла бокал — пили за здоровье Замодески, — её рука дрожала.

Она хотела скрыть, побороть эту дрожь; но из-за этого не только её пальцы, но и вся рука, и вся ее фигура на несколько мгновений так оцепенели, что мне стало страшно. Она справилась с собой, искоса взглянула на меня, заметила, очевидно, что игра ее почти проиграна, и, словно делая последнюю отчаянную попытку, сказала вдруг: «Бьюсь об заклад, вы считаете меня ревнивой». И прежде чем я успел возразить что-либо, она торопливо добавила: «О, так думают многие. Поначалу Грегор сам верил этому». Она умышленно говорила очень громко, — напротив, в салоне, можно было слышать каждое слово. «Ну да, — сказала она, бросив туда взгляд, — когда имеешь такого мужа — красивого и знаменитого… а сама — слывешь не очень красивой женщиной… О, не надо мне ничего говорить… ведь я знаю, что после родов я немного похорошела». Возможно, она была права, но для ее супруга — в этом я был глубоко убежден — благородные черты ее лица никогда не имели большого значения, а что касается ее фигуры, то с потерей девической стройности она в его глазах потеряла, вероятно, свою единственную прелесть. Однако я в преувеличенных выражениях согласился с ней; она казалась обрадованной и продолжала с возрастающей решимостью: «Но я совершенно не способна к ревности. Я сама не сразу это поняла; только постепенно я догадалась об этом; это было несколько лет назад в Париже… Вы ведь знаете, что мы были там?»

Я припомнил.

«Грегор выполнил там, между прочим, бюсты княгини Ла Ир и министра Шока. Мы жили там так хорошо, как молодые люди… Конечно, мы оба ещё молоды… я хочу сказать, как влюбленные, хотя мы иногда выезжали в большой свет… Мы несколько раз были у австрийского посла, мы посещали чету Ла Ир и других. Но в общем мы не очень дорожили светской жизнью. Мы даже поселились на Монмартре в жалком доме, там же было и ателье Грегора. Поверите ли, некоторые молодые художники, наши знакомые, не имели никакого понятия о том, что мы женаты. Я повсюду слонялась с ним. Ночью я часто сидела с ним в кафе Athиnes с Леандром, Карабеном и другими. Иногда в нашем обществе бывали всякого рода женщины: в Вене я, вероятно, не стала бы с ними встречаться… хотя в конце концов… — Она взглянула на фрау Вартен-геймер и торопливо продолжала: — А некоторые были очень красивы. Несколько раз там бывала последняя любовница Анри Шабрана, которая после его смерти одевалась только в чёрное; каждую неделю у неё был новый любовник, и все они должны были носить траур, так она требовала… Знакомишься со странными людьми. Можете себе представить, что за моим мужем женщины бегали там не меньше, чем в любом другом месте; это была просто потеха!.. Но так как я всегда или почти всегда была с ним, они не осмеливались подступиться к нему, тем более что меня считали его любовницей… Да, если бы они знали, что я была ему только женой! И тут мне в голову пришла странная идея — такого вы никогда не ожидали бы от меня… и, честно говоря, я теперь сама удивляюсь своей смелости. — Она потупила взор и понизила голос: — Впрочем, возможно, что это было с чем-то связано, — ну, вы понимаете. Уже несколько недель я знала, что у меня будет ребенок. Я чувствовала себя счастливой. Вначале я стала не только веселее, но, как ни странно, и много подвижнее, чем когда-либо раньше… Итак, представьте, в один прекрасный вечер я надела мужской костюм и в таком виде отправилась с Грегором на поиски приключений. Естественно, прежде всего я взяла с него слово, что он не будет себя стеснять… ну, конечно, иначе вся история не имела бы смысла. Впрочем, я превосходно выглядела — вы меня не узнали бы… никто бы меня не узнал. В этот вечер за нами зашел друг Грегора, некий Леоне Альбер, молодой художник, горбатый. Было чудесно… Май… совсем тепло… а я была отчаянно дерзка, вы этого себе не можете представить. Подумайте, свой плащ — очень элегантный шафранового цвета плащ — я попросту сняла и несла на руке… как это делают мужчины… Впрочем, было довольно темно… В маленьком ресторане на Внешних бульварах мы пообедали, затем пошли в Roulotte, где тогда пели Легэ и Монтойя… „Tu t’en iras les pieds devant…“[2] Вы это недавно слышали здесь в Виденер-театре — не так ли?»

Тут Матильда кинула быстрый взгляд на своего мужа, он не обратил на это внимания. Создавалось впечатление, что Матильда надолго прощается с ним. И тут она стала говорить со все возрастающей пылкостью, она словно ринулась вперед.

«В Roulotte, — сказала она, — очень элегантная дама сидела против нас и кокетничала с Грегором, но как… поверьте, большего неприличия нельзя себе даже представить. Я никогда не пойму, как это её муж не задушил её на месте. Я бы это сделала. Кажется, она была герцогиня… Нет, не смейтесь, это безусловно была дама высшего света, несмотря на поведение… это можно почувствовать… Мне, собственно, хотелось, чтобы Грегор пошел на это… конечно! Я охотно посмотрела бы, как берутся за подобные дела… мне хотелось, чтобы он подсунул ей письмо или сделал бы что-нибудь, что обычно делал в таких случаях до того, как я стала его женой… Да, я желала этого, хотя это было бы небезопасно для него. Очевидно, в нас, женщинах, заложено такое лютое любопытство… Но у Грегора, благодарение богу, не было никакого желания. Мы ушли вскоре снова в прекрасную майскую ночь; Леоне все время был с нами. Между прочим, в этот вечер он влюбился в меня и, против обыкновения, был прямо-таки галантен. Вообще это был очень робкий человек — из-за своей внешности. Я сказала ему тогда: „Надо, верно, иметь шафрановый плащ, чтобы заставить вас за собой ухаживать“. Мы прогуливались весело, как трое студентов. А потом наступило самое интересное: мы отправились в Moulin Rouge. Это входило в программу. Нужно было, чтобы что-нибудь наконец произошло. Ведь мы до сих пор ничего ещё не испытали… Только ко мне -- представьте себе, именно ко мне на улице пристала какая-то женщина. Но это не входило в наши намерения… В час ночи мы были в Moulin Rouge. Как там всё происходит, вы, вероятно, знаете; собственно, я представляла себе это куда более гадким… Сначала и там ровно ничего не произошло, и создавалось впечатление, что вся шутка ни к чему не приведет. Мне было немного досадно. „Ты дитя, — сказал Грегор. — Как ты это себе, собственно, представляешь? Мы приходим, и они падают к нашим ногам?“ Он сказал „к нашим“ из вежливости по отношению к Леонсу; не могло быть и речи о том, чтобы кто-нибудь упал к его ногам. Но когда мы все уже всерьез подумывали о том, чтобы пойти домой, дело приняло иной оборот. Мое внимание, да, именно мое, привлекла одна особа… она уже несколько раз прошла мимо нас как будто случайно. У неё был серьёзный вид, она выглядела совершенно иначе, чем большинство присутствующих дам. Ее туалет не бросался в глаза — она была во всем белом… Я заметила, что двум или трем мужчинам, заговорившим с нею, она вообще не ответила, а просто прошла мимо, не удостоив их взглядом. Она только следила за танцем, очень спокойно, заинтересованно, по-деловому, сказала бы я… Я попросила Леонса узнать у знакомых — не встречалось ли им уже где-нибудь это красивое созданье, и кто-то из них вспомнил, что видел эту женщину прошлой зимой на одном из балов, устраиваемых по четвергам в Латинском квартале. Немного отойдя от нас, Леоне заговорил с ней, ему она ответила. Затем он подошёл с нею к нам, мы все уселись за маленький столик и выпили шампанского. Грегор совершенно не обращал на нее внимания, словно её тут и не было… Он разговаривал со мной, все время только со мной. Это, казалось, её особенно возбуждало. Она становилась все веселей, разговорчивей, беззастенчивей и, как это случается, постепенно рассказала всю историю своей жизни. Что только не выпадает на долю такой бедной девушки, что только не приходится ей пережить! Часто читаешь о таких вещах, но, когда о них слышишь, как о чем-то вполне реальном, от женщины, которая сидит рядом, это оставляет особое впечатление. Я ещё кое-что припоминаю. В пятнадцать лет её кто-то соблазнил и бросил. Потом она была натурщицей. Она была и статисткой в маленьком театре. Какие вещи она рассказывала нам о директоре!.. Я вскочила бы и убежала, если бы уже не захмелела немного от шампанского… Затем она влюбилась в студента-медика, занимавшегося анатомией, за ним она иногда заходила в морг… или даже оставалась с ним там… нет, невозможно повторить все то, что она нам рассказывала! Конечно, медик её тоже покинул. Но этого она не хотела пережить, именно этого! И она покончила с собой, то есть пыталась это сделать. Она сама потешалась над этим… и в каких выражениях! Я все ещё слышу её голос… это не звучало так низко, как было в действительности. Она немного расстегнула свое платье и над левой грудью показала маленький красноватый рубец… И когда мы все вполне серьёзно рассматривали этот маленький рубец, она сказала, — нет, она крикнула вдруг моему мужу: „Целуйте!“ Я уже говорила вам, что Грегор совсем не обращал на неё внимания. И когда она рассказывала свою историю, он почти не слушал, оглядывал зал, курил папиросы, и теперь, когда она крикнула ему это слово, он чуть улыбнулся. Я его толкала, щипала, я действительно была немного пьяна… во всяком случае, такого странного настроения я не знала у себя никогда. И потому, хотел он или нет, ему пришлось коснуться губами этого рубца, то есть только сделать вид, что он касается… А дальше все шло с каждым часом веселей и бесшабашней. Я никогда так много не смеялась, как в этот вечер, — и сама не знала отчего. И никогда я не думала, что женщина -- и к тому же такая — может в течение часа так безумно влюбиться, как эта девица в Грегора. Звали её Мадлен».

Не знаю, умышленно ли фрау Матильда произнесла это имя громче, — во всяком случае, мне показалось, что ее супруг его услышал, потому что он посмотрел в нашу сторону. На свою жену он, как ни странно, не взглянул, но наши взгляды встретились и задержались друг на друге без особой симпатии. Затем он вдруг улыбнулся своей супруге, она кивнула в ответ; он продолжал беседовать со своими двумя дамами, и она снова повернулась ко мне.

"Я, конечно, не могу припомнить всего, о чем Мадлен говорила потом, -- ведь все было так бестолково. Но, если быть откровенной, какое-то мгновение я была близка к тому, чтобы расстроиться: Мадлен вдруг схватила руку моего мужа и поцеловала ее. Но мое беспокойство столь же внезапно исчезло. Знаете ли, в это мгновение я подумала о нашем ребенке. И тогда я ощутила, что мы связаны с Грегором неразрывными узами и что все прочее только тень, химера или комедия, как в этот вечер, не больше. И тогда все снова стало хорошо. До рассвета мы сидели в кафе на бульваре. Тут я услышала, что Мадлен попросила моего мужа проводить ее домой. Он посмеялся над ней.

Но чтобы довести шутку до благополучного и в известном смысле выгодного конца — вы ведь знаете, что все художники эгоисты… по крайней мере, если речь идет об их искусстве… короче говоря, он сказал ей, что он скульптор, и пригласил ее зайти к нему в ближайшие дни: он хотел с нее лепить. Она ответила: «Если ты скульптор, я повешусь. Но я все же приду!»

Матильда замолчала. Но никогда еще я не видел, чтобы глаза женщины выражали — или скрывали — столько боли. Когда же она решилась сказать мне все, все, до последнего слова, она продолжала: «Грегор непременно хотел, чтобы я на следующий день была в ателье. Он даже предложил мне спрятаться за занавесом, когда она придёт. Я знаю, есть женщины, много женщин, которые согласились бы на это. Но я считаю: либо верить, либо не верить… И я решила верить. Разве я не права?»

И она взглянула на меня большими, широко раскрытыми глазами. Я ограничился кивком.

«Конечно, Мадлен пришла на следующий день и затем приходила очень часто… как приходили некоторые другие до и после неё… можете мне поверить, она была одной из самых красивых. Вы тоже сегодня стояли перед ней с восхищением, там у пруда». — «Танцовщица?»

«Да, Мадлен позировала ему. А теперь представьте, что я в этом или в другом случае проявила бы недоверие! Наша жизнь, — разве она не превратилась бы в мучение? Я очень рада, что не способна к ревности».

Кто-то, стоя у раскрытой двери, ведущей в зал, произносил, вероятно, очень остроумный тост в честь хозяина, потому что люди смеялись от всего сердца. Я смотрел на Матильду — она не слушала, так же как и я. Я заметил, как она посмотрела на своего супруга — взглядом, который не только выражал бесконечную любовь, но и силился выразить непоколебимое доверие, словно воистину её высшим долгом было никоим образом не мешать ему наслаждаться жизнью. Он встретил этот взгляд с улыбкой, не смущаясь, хотя знал, так же как я, что она страдает и всю свою жизнь страдала, как раненое животное.

И потому я не верю в эту историю с разрывом сердца. В тот вечер я слишком хорошо узнал Матильду, и мне ясно: так же как с первого до последнего мгновенья она играла перед своим супругом роль счастливой жены, между тем как он её обманывал и довёл до безумия, так она и в заключение разыграла перед ним естественную смерть, когда решилась оставить жизнь, ибо не в силах была выносить её больше. Он принял и эту последнюю жертву, словно имел на это право.

Вот я стою перед оградой… Ставни плотно прикрыты. Словно зачарованная белеет в сумраке маленькая вилла, там между красными ветвями мерцает мраморная статуя…

Впрочем, может быть, я несправедлив к Замодески. В конечном счёте он так глуп, что может на самом деле не подозревать правды. Но печально думать, что для умирающей Матильды не было большего наслаждения, чем сознание того, что ей удался этот последний святой обман.

Или я ошибаюсь? Быть может, она умерла естественной смертью?.. Нет, я оставляю за собой право ненавидеть человека, которого так любила Матильда. Это, вероятно, надолго останется моим единственным удовольствием.

1902


Примечания

  1. Артур Шницлер. Жена мудреца. НОВЕЛЛЫ И ПОВЕСТИ

    Перевод с немецкого
    ИЗДАТЕЛЬСТВО "ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА", МОСКВА 1967
    СОДЕРЖАНИЕ:
    Р. Самарин. Артур Шницлер
    Цветы. Перевод В. Лях-Ионовой
    Прощание. Перевод Е. Лях-Ионовой
    Жена мудреца. Перевод Ф. Зайбеля
    Мертвые молчат. Перевод Ф. Зайбеля
    Бенефис. Перевод Ф. Зайбеля
    Лейтенант Густль. Перевод А. Кулишер
    Фрау Берта Гарлан. Перевод Л. Савельева
    Слепой Джеронимо и его брат. Перевод С. Уманской
    Греческая танцовщица. Перевод С. Гаврина
    Судьба барона фон Лейзенбог. Перевод А. Ибрагимова
    Новая песня. Перевод С. Уманской
    Смерть холостяка. Перевод Е. Закс
    Дневник Редегонды. Перевод М. Вершининой
    Убийца. Перевод Е. Михелевич
    Пастушья свирель. Перевод Е. Михелевич
    Доктор Греслер, курортный врач. Перевод Т. Путинцевой
    Возвращение Казановы. Перевод А. Зелениной
    Игра на рассвете. Перевод Т. Путинцевой
    Примечания Т. Путинцевой

  2. Ты выйдешь оттуда ногами вперед… (франц.)