Геометр звуковых кристаллов/3

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

Геометр звуковых кристаллов / Часть III
автор Дмитрий Николаевич Смирнов (р. 1948)
Опубл.: 1990[1]. • Журнальный вариант (избранные страницы «Книги о Гершковиче»).
{{#invoke:Header|editionsList|}}

Геометр звуковых кристаллов

III

Однажды на прогулке

Однажды на прогулке Филипп Моисеевич спросил:

— Что вы сейчас смотрите, Дима?

Первую Малера.

Гершкович обрадовался и проговорил об этой симфонии всю прогулку. Но через несколько дней, встретив меня случайно, он сходу объявил:

— Дима! Три дня назад я сказал вам ужасную глупость! Речь идет о Малере. Я вам напишу.

Действительно, очень скоро я получил письмо:

Дорогой Дима, то, что я Вам говорил о первой части Первой симфонии Малера, — это так. Но то, что я говорил о третьей части, — это не так. Последнее было просто реликт понимания музыкальных вещей того времени, когда я был наивненьким мальчиком (с тех пор я не взял в руки эту сделавшую огромное впечатление на меня вещь. Я имею в виду третью часть!). Хотел бы исправить свою ошибку (...)

24 июля 1986 г.

Для этого Гершкович хотел со мной встретиться, но встреча наша не получилась, и он написал ещё раз:

Мне хочется, дорогая Лена и дорогой Дима, вкратце поправить то, что в нашей прогулке с Димой я неправильно изложил. Да, «первая побочная» тема третьей части малеровской симфонии, о которой мы говорили, — не в g-moll, а в основной тональности d-moll. Но из этого вытекает, что она не побочная тема, как я по памяти многих десятилетий думал (с тех пор я не видел эту третью часть), а главная! И тогда становится вопрос: что же представляет собой многоголосный канон, который ей предшествует и который a priori всеми рассматривается как сама собой разумеющаяся главная тема?.. В том, что этот канон принадлежит главной теме, никакого сомнения быть не может. Но в качестве чего?..

Важнее, чем ответить на этот вопрос, оказывается пока что возможность принять к сведению гармоническую сущность этого многоголосного канона: ничего иного он (целиком!) собой не представляет, чем тонику основной тональности! Смотрите на тему (в полифоническом смысле слова) этого канона: он состоит исключительно из тонов, составляющих минорное трезвучие на d, которые связываются между собой вспомогательными тонами [даже а — а (—d) последних двух тактов канона всасываются им как тона этого трезвучия — и только]. Даже и подобие двух предложений, носимое каноном (гобой!), и пытающееся убедить нас в том, что оно составляет собой настоящий период (из чего вытекало бы, что канон-действительно главная тема), также состоит только из тонов трезвучия на d (при тех же, как и в каноне, вспомогательных g и е)!

И этим незаметно мы и получили ответ на вопрос о сущности канона: он — все его 38 тактов! — представляет собой начальный аккорд главной темы! Больше ничего!..

Из этого, конечно, много чего вытекает.

Попутно я хочу поделиться с Вами одной очень простой мыслью, которая, видимо, из-за ее простоты, осенила меня с огромным опозданием. Лишь около двух недель тому назад! Да, лишь две недели тому назад я понял простейшую вещь: почему не люблю, когда кто-нибудь говорит — и пишет, — что он мой ученик.

Дело в том, что никто не говорит, что он — ученик Гершковича. В этом ничего зазорного для Гершковича не могло бы быть, даже если это было бы правдой лишь в порядке микрометафоры. Но все же говорят: Гершкович — ученик Веберна!.. И тогда получается, что я — обувная ложка! А это неприятно... Тем более что и Веберну эта каблучная ситуация не очень подходит. Лучше сказать — очень не подходит.

Я Вам говорю об этом с тем, чтобы Вы не считали меня аллергиком (...)

24 августа 1986 г.

9 декабря 1987 года

По приглашению Берговского общества Гершковичи уезжали в Вену. 9 декабря 1987 года мы вместе с Вустиными пришли к ним проститься. Последний раз мы были в знакомой комнате, теперь заставленной чемоданами, ящиками, тюками, так что даже стол, за которым мы сидели, был передвинут с привычного места. Разговаривали мы о самых незначительных вещах, словно это вовсе не было последней встречей, а просто обычным визитом. Мы пытались заговорить об их отъезде, но Филипп Моисеевич уводил нас от этой темы, и только его жена сказала, что, если мы захотим узнать о них, лучше всего звонить Лене Гофману.

— Леня — самый верный ваш ученик, — простодушно заметил Саша, и Гершкович отчеканил:

— Знайте — я должен вам сказать — у меня нет учеников! Я единственный свой ученик!

Только это и было его прощальным напутствием.

В передней мы крепко пожали друг другу руки.

— Может быть, увидимся, — сказал Филипп Моисеевич.

Наши глаза встретились, и нам показалось — ему не совсем безразлично, что мы видим друг друга в последний раз.

На следующий день

На следующий день я вынул из почтового ящика письмо:

Дорогой Дима, как только Вы, все четверо, вышли, я сел писать это письмо. Если оно получится и, тем самым, я его отправлю, я буду очень рад. Потому что его цель — восстановить то моё очень хорошее отношение к Вам, которое чуть ли не два года тому назад Вы испортили (намного серьезнее, чем я дал себе отчет до сегодняшнего вечера) одним необдуманным словом. Тем словом Вы не меня обидели, а самого себя. Я должен был ставить себе вопрос: зачем же мне так хорошо к Вам относиться, если Вы так меня понимаете?

Сегодня вечером я так заикался, забывал слова и с трудом узнавал свой голос (...) ещё более выпукло получилось воспоминание о том «Вы-слишком-высоко-себя-оцениваете», услышанном мной полтора (полтора ли?) года назад от Вас в Вашей квартире.

Вы забываете, что то, сказанное мною относительно меня, Веберна и т. д., представляло собой единое целое с тем, что в том же письме я Вам рассказывал о моём представлении, касающемся медленной части Первой симфонии Малера. Уже это должно было — если Вы поняли всё содержание того письма — что я и не думал слишком высоко или слишком низко ценить себя. Я бесконечно высоко ценю своё отношение к музыке. Это отношение давало мне право говорить Вам обо мне, Веберне и т. д. в порядке музыкально-воспитательного акта! Это исходило целиком и исключительно от моего действительно очень хорошего к Вам отношения(...)

Зато письмо исходит действительно и исключительно от моего сокрушения по поводу созданного Вами положения.

Не хочу, чтобы Вы извинялись. Не хочу, во всяком случае, чтобы Вы мне звонили по этому поводу.

Без злобы, Гершкович

9 декабря 1987 г.

Я был в полном недоумении, а Лена с трудом вспомнила, как в конце августа 1986 года в одиннадцатом часу вечера к нам неожиданно зашли Гершковичи. Филипп Моисеевич преспокойно уселся в кресло между расставленной раскладушкой, незастеленной кроватью и раскиданными повсюду пеленками и, не обращая внимания на крики наших маленьких детей, стал развивать свои идеи насчет третьей части Первой симфонии Малера. Я не мог его внимательно слушать, то и дело бегал на кухню, чтобы подогреть бутылочку с молоком, успокаивал детей. И тут до меня донеслось:

— Эта моя идея о симфонии Малера даже гениальнее, чем сама симфония!

Я понял, что это очередной каламбур, и тоже решил пошутить:

— Может быть, вы все-таки слишком высоко себя оцениваете?

Он ответил то же, что и в письме:

— Я высоко оцениваю не себя, а свое отношение к музыке.

Гершкович спокойно продолжал свои рассуждения и ни тогда, ни потом ни разу не выдал, что затаил на меня смертельную обиду.

Отвечая на его последнее письмо, я писал:

< ... > Мне всегда было очень интересно, когда Вы говорили о музыке. То, что говорили Вы, было совершенно непохоже на то, что я слышал от других, — это было намного глубже, серьезнее — и поэтому я всегда стремился уловить, понять Вашу мысль. На Вашем отношении к музыке основано мое очень глубокое отношение к Вам. Я не собираюсь оправдываться, потому что я не говорил — не мог сказать — тех слов серьезно. Более того, я их совершенно не помню. Но точно знаю, что если и сказал их, то они были ничем другим, кроме попытки пошутить. К сожалению, когда я пытаюсь шутить, это часто воспринимается серьезно. Надеюсь, что то, что я пытаюсь говорить серьезно, не будет воспринято как шутка. Я никогда никому не говорил, что я Ваш ученик — я не считаю, что заслужил этого прозвания. Но я очень высоко ценю те немногочисленные уроки, которые Вы дали мне 17 лет назад, и те нечастые наши встречи в последние годы. И я надеюсь, что кое-чему у Вас научился (...)

10 декабря 1987 г.

Филипп Моисеевич не замедлил с ответом:

Дорогой Дима, если бы даже не получил бы от Вас письмо, которое только что прочел, я бы не отказался от того, чтобы удовлетворить мое желание написать Вам несколько слов, выражающих мою искреннюю и настоящую к Вам симпатию. Именно она, эта симпатия, заставила быть Вами недовольным; Вы недостаточно строги с собой; Вы, в чем-то очень необычном, являетесь тем рубахой-парнем, которым одарённый человек, ревниво любящий свою одарённость, ни за что быть не должен! Я к Вам хорошо отношусь, и в этой связи я Вами недоволен. Если сможете, — извините меня за это. Да поможет Вам Бог. Больше никто Вам помочь не может. Вы сами, — тоже нет.

Напишу из Вены.

Ваш, Гершкович.

13 декабря 1987 г.

Из Вены

В первой открытке, пришедшей из Вены, Гершкович писал:

Дорогой Дима, передвигаясь по улицам (действительно по-своему и не только по-своему прекрасной) Вены, бывает, что я с удовольствием думаю о Вас. О Вашей очень красивой способности слушать с вниманием. Себя и других...

Привет Москва-реке. Есть одно место. Тут же у начала моста. Если с этого места, сидя по правой стороне в автобусе, приезжающем из города, смотреть в последний дневной час одним глазом на воду, а другим на солнце, то думаешь, что Москва-река знает, кто такой Вермеер (...)

15 февраля 1988 г.

Последнее его письмо опять начинается ностальгическим воспоминанием:

< ... > Я всегда стоял на улице Исаковского, спиной к её стороне, занятой домами, и лицом к противоположной стороне улицы, где за зеленой растительностью (но и за небом) прячется река. И мне было приятно — на ничейном куске души, между трагичным и веселым — видеть, как Московская область не дает себя выбрасывать из Москвы.

Как человек, который не проверяет анкеты идейных ассоциаций, по которым я хожу на лодке, мне (два-три часа тому назад) вспомнилось, что написал Бетховен своему другу, скрипачу Аменде в Ригу по поводу своей работы, < ... >

Давно я знаю, что Бетховен является Бетховеном в в своих фортепианных сонатах, начиная с самой первой из них; в то время как во всех других циклах он был Бетховеном никак не с самого начала. Для определения этого у меня есть конкретная лакмусовая бумага. Но (высшего) доказательства, — из тех, которые нужны людям, — у меня не было.

И вот, что пишет Бетховен Аменде по поводу одного (далеко не первого!) из своих квартетов: «Теперь я наконец научился писать квартет» (!!!).

Привет от Лены. Привет Лене.

Ваш всегдашний, Ф. Гершкович.

8 апреля 1988 г.

В 10 часов вечера 5 января 1989 года в Вене после длительной болезни и трех операций на мозге Филипп Моисеевич Гершкович скончался.

Теперь я без конца перечитывал его прекрасные письма, свои беглые записи, которые могли быть подробнее и чаще, и жалел о том, о чем не успел у него спросить, а он не успел мне рассказать. И тут я понял, что Гершкович продолжает говорить со мной, продолжает учить меня понимать красоту подлинной музыки, которую он называл «миром кристаллов» или «геометрией во времени».

© Дмитрий Н. Смирнов

Содержание

Примечания

  1. «Геометр звуковых кристаллов. Книга о Гершковиче» , 1989. Рукопись, с. 26-31/ "Из книги о Гершковиче, Московский музыковед, вып 1, с. 213-232, Музыка, Москва, 1990 / «Геометр звуковых кристаллов" журн. вариант - Советская музыка №3, с. 74-81 и №4 с. 84-89, Москва, Октябрь / Издано по-английски в Dmitri Smirnov: «A Geometer of Sound Crystals: A Book on Philipp Hershkowitz» (in English), SSM 34 Studia Slavica Musicologica, Verlag Ernst Kuhn, Berlin 2003, ISBN 3-928864-99-8]


Info icon.png Это произведение опубликовано на Wikilivres.ru под лицензией Creative Commons  CC BY.svg CC NC.svg CC ND.svg и может быть воспроизведено при условии указания авторства и его некоммерческого использования без права создавать производные произведения на его основе.