В защиту полезной информации (Честертон/Ливергант)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

В защиту полезной информации
автор Гилберт Кийт Честертон, пер. Александр Яковлевич Ливергант
Язык оригинала: английский. Название в оригинале: A Defence of Useful Information. — Из сборника «Защитник». Источник: Честертон Г. К. Писатель в газете: Худож. публицистика. Пер. с англ. / Послесл. С. С. Аверинцева. — М.: Прогресс, 1984. — 384 с
{{#invoke:Header|editionsList|}}


В защиту полезной информации

Вполне естественно, что взрывчатка огромной разрушительной силы, заложенная в детективных рассказах, равно как и набитые сладостями кондитерские лавки, которые зовутся душещипательными романами, пользуется огромным спросом у рядового потребителя. Нет нужды доказывать, что все мы, и невежественные и образованные, проявляем исключительный интерес к убийствам и любовным интригам. Гораздо более странно то, что даже самый невероятный вымысел не столь популярен, как литературная продукция, имеющая дело с самыми унылыми фактами: в первую очередь читатель заинтересуется не убийством или любовной интрижкой, но тем, сколько видов отмычек существует в Лондоне, или тем, сколько времени понадобится кузнечику, чтобы доскакать из Каира в Кейптаун. Огромная масса бессмысленной информации, которой набиты наиболее популярные издания типа «Пикантных новостей» или «Научного калейдоскопа», а также многие иллюстрированные журналы, представляет собой, казалось бы, самую невероятную пищу для ума и чувств, которой когда-либо питался человек. Трудно поверить, что абсурдная статистика оказывается более притягательной, чем леденящие кровь ужасы и бурные оргии чувств. Поверить в это не проще, чем представить, что долгими зимними вечерами человек услаждает себя и своих близких чтением вслух остроумных пассажей из железнодорожного справочника «Брадшо»... Когда речь идет о дешевых детективных и душещипательных романах, мы вполне можем увлечься ими, вне зависимости от наших литературных притязаний, если только будем потворствовать тому легковесному, что есть в нас. Что же касается информативной литературы, то она остается явлением в высшей степени загадочным. Упиваться такой литературой, казалось бы, так же странно, как читать взахлеб расписание местных поездов. Между тем чтение информативной литературы — это не попустительство низменной природе наших чувств, а, напротив, занятие весьма трудоемкое и заслуживающее всяческого поощрения.

Одно весьма любопытное обстоятельство бросается в глаза уже при первом знакомстве с такой литературой. Потребители этого таинственного чтива должны оставаться столь же безучастными, как пророк, которого посещают видения, или как ребенок, который читает волшебные сказки. И тут выясняется, как это часто бывает, что, какой бы точки зрения на информативную литературу мы ни придерживались, менее всего в этом вопросе можно доверять ироническому к ней отношению. Согласно расхожей версии, которой придерживается всякий рафинированный ценитель, основная причина популярности информативной литературы заключается в том пристальном интересе, который питают простые люди к низменным фактам, окружающим их со всех сторон. Между тем даже самого поверхностного взгляда довольно, чтобы понять, что интерес к этой несуразной энциклопедии не имеет решительно ничего общего с практической пользой. Дешевый роман может иметь самое опосредованное отношение к реальной жизни, однако сведения, почерпнутые оттуда, в любом случае ближе к жизни, чем математические выкладки о том, каково расстояние до Северного полюса в коровьих хвостах. Ведь число влюбленных значительно превышает число любителей посчитать коровьи хвосты. Для меня совершенно очевидно, что причины поголовного помешательства на фактах следует искать в более потаенных уголках человеческой натуры, чем потребности повседневной жизни. Увлечение фактами заложено во врожденной и вечной любознательности, присущей человеку, в постоянном стремлении вмешиваться в чужие дела, проявившемся в великих народных движениях подобно крестовым походам или бунтам Гордона.

В свое время мне посчастливилось знать одного человека, который в частной беседе сыпал фактами, словно газетная хроника. Его речь состояла из отрывочных сведений о высоте, весе или глубине, о времени или населении, и человек этот казался апофеозом скуки. Как только в общей беседе наступала короткая пауза, он обращался к присутствующим с вопросом, известно ли им сколько тонн ржавчины соскабливается с моста Менаи ежегодно или сколько магазинов своих конкурентов скупил мистер Уитли с тех пор, как открыл собственное дело. Отношение знакомых к этому ходячему справочнику колебалось — в зависимости от его присутствия или отсутствия — между безразличием и откровенным ужасом. Сама по себе мысль о том, что голова человека может быть забита мертвым грузом несметных сокровищ, внушала панический страх. Собеседнику могло показаться, будто он попал в огромный, наподобие Британского, музей, в котором под стеклянными колпаками выставлена лондонская грязь, кухонные ступки, поломанные трости и россыпи дешевого табака. Только спустя много лет я понял, что этот несносный прозаик, в сущности, был поэтом. Я убедился, что каждый факт в бесконечном потоке его информации был самой что ни на есть откровенной и беззастенчивой ложью, что все эти сведения были выдуманы им на месте, что с моста Менаи никто никогда не счищает ржавчину и что сам мистер Уитли, равно как и его конкуренты, является плодом этого поэтического воображения. Прозрев, я тотчас же испытал уважение к человеку, который оказался таким обстоятельным и таким вдохновенным лжецом. Это был истинный художник, придерживающийся принципа «искусства ради искусства». Однако еще больше меня поразило то, что, покуда эта несообразная информация казалась мне правдивой, она выглядела пошлой и пустой, когда же я догадался, что она является плодом человеческой фантазии, я счел ее оригинальной, чтобы не сказать блестящей. И здесь, как мне кажется, я нащупал характерную особенность образованного класса, который всегда отказывался и будет отказываться смотреть на вещи глазами простых людей. Ведь мало-мальски образованного человека невозможно убедить в том, что наш мир интересен сам по себе. Когда он смотрит на произведение искусства, неважно, плохое или хорошее, он знает заранее, что оно способно заинтересовать его; когда же он видит рекламу в газете или группу людей на улице, ни реклама, ни уличная толпа не способны, именно не способны привлечь к себе его внимание. В отличие от образованных людей заурядные, простые люди воспринимают наш мир как произведение искусства, пусть и анонимное. Они ждут от жизни впечатлений с тем же неподдельным интересом, с каким мы ждем впечатлений от новой комедии. Если смотреть на мир привередливым взглядом современных эстетов, вселенная и впрямь покажется убогой и примитивной картинкой, детскими каракулями на мрачном фоне; усыпанное звездами ночное небо не годится им даже на обои, цветы и фрукты отдают пошлостью и обыденностью, подобно модной шляпке какой-нибудь жалкой цветочницы. В результате, превознося все искусственное, образованные классы начисто утратили непосредственность, свойственную простому человеку. Им не понять того удовольствия, которое можно испытать, узнав, что некто в. возрасте ста десяти лет только что умер в Южном Уэльсе или что во время похоронной процессии в Сан-Франциско понесли запряженные в катафалк лошади. Самые различные религиозные и политические убеждения прошлого, многочисленные чудеса и героические истории исходят в основе своей из интереса человека к только что происшедшему событию, из преклонения перед священным институтом сплетни. Если кому-нибудь из нас доводилось, сидя в поезде, перекинуться словом с рабочим о том, что пишут сегодняшние газеты, мы замечали, что он обыкновенно проявляет самый неподдельный интерес, причем вовсе не к парламентским или профсоюзным дебатам, которые порой защищают и всегда призваны защищать его интересы, а к тому, что неподалеку от Оркни к берегу прибило небывалых размеров кита, а какой-нибудь крупный миллионер вроде мистера Хармсворта ломает, как было установлено, до ста трубок в год. Образованные классы, пресыщенные и развращенные самим фактом вседозволенности искусства и морали, не могут по достоинству оценить праздную и снисходительную любознательность читателя «Пирсонс уикли». Такой читатель и по сей день испытывает чувство, будто наша планета — это новый дом, в который мы только что внесли свои пожитки. Всякая мелочь, с ним связанная, имеет значение, и рядовой читатель с чутьем истого спортсмена упивается этими мелочами, которые одновременно необычайно важны и совершенно бессмысленны, мелочами, отыскивать которые столь же сложно, сколь и бесполезно. Страницы газет, из которых можно почерпнуть любопытные сведения о гигантском крыжовнике и дождевых червях, по сути дела, являются современным проявлением народных верований, некогда породивших гидру, оборотня, людей с собачьими головами. В средние века людей интересовали драконы или лик дьявола вовсе не потому, что о них слагались красивые истории, а потому, что люди свято верили в их реальное существование. Если большинство художественных произведений служило человеку прибежищем от унылой прозы жизни, эти верования неопровержимо свидетельствовали о безграничных возможностях поэзии жизни.

Я вовсе не собираюсь опровергать все то, что можно сказать и что говорится против информативной литературы. Она бесформенна, она тривиальна, она вполне может представить факты в превратном свете; ее, как и всякую дешевую литературу, можно было бы обвинить в том, что, отнимая у читателя время и обедняя его литературный вкус, она тем самым подрывает авторитет более значительных сочинений. Обо всех этих безусловных недостатках принято рассуждать столь настойчиво и убедительно, что не устаешь удивляться, откуда же в таком случае берутся миллионы и миллионы поклонников газетного жанра. О том, что в этой неприхотливой литературной сфере есть и исконная необходимость и животворящая польза, мы задумываемся гораздо реже, а между тем здоровые аппетиты, которые отличают нашего современника, достойны столь же пристального изучения, что и догмы давно развенчанных фанатиков или интриги государств, стертых с лица земли. Моя точка зрения по этому поводу сводится, собственно, к следующему: весьма вероятно, что интерес человека к разношерстной газетной продукции вызван вовсе не вульгарным и маразматическим любопытством состарившегося народа, а, напротив, неразборчивой пытливостью народа совсем молодого, только вступающего в свою историю. Иными словами, читая журналы, люди обмениваются, по сути дела, теми же невероятными слухами и новостями, которыми они потчевали друг друга, сидя в тавернах. Наука как таковая — это лишь более упорядоченное проявление той же тяги к различным фактам — отличительного свойства человеческой молодости. Но наука отошла от обыденных новостей и сплетен, люди перестали понимать, что птеродактиль может быть так же пленителен, как цветок, а цветок так же отвратителен, как птеродактиль. Одна из самых насущных задач, стоящих перед человечеством, состоит в том, чтобы восстановить утерянные связи между наукой и человеческой природой. Нам еще предстоит понять, что, прежде чем предаваться вычурным фантазиям, нам есть чем занять себя на планете, населенной чудесами.


Info icon.png Данное произведение является собственностью своего правообладателя и представлено здесь исключительно в ознакомительных целях. Если правообладатель не согласен с публикацией, она будет удалена по первому требованию. / This work belongs to its legal owner and presented here for informational purposes only. If the owner does not agree with the publication, it will be removed upon request.