Архимандрит Евфимий. Часть XI (Богатырев)

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску
Архимандрит Евфимий. (Дополнения) — Часть XI
автор Михаил Богатырев (р. 1963)
Опубл.: VIII. 2017. Источник: личная публикация.
{{#invoke:Header|editionsList|}}

Михаил Богатырев

Архимандрит Евфимий и Казанский храм

Содержание


Часть XI. ДОПОЛНЕНИЯ

Заводя речь о софиологических изысканиях архимандрита Евфимия, прежде всего необходимо принимать во внимание то, что он, вне всякого сомнения, был частью единого целого русской религиозно-философской традиции, но частью совершенно обособленной, «выламывающейся» из каких бы то ни было рамок, критериев, институций, представлений о культуре мышления и т. п. Эта позиция временами выглядит как инвектива. Так, отвечая однажды своему корреспонденту игумену Геннадию (Эйкаловичу) на прямо поставленный вопрос, способен ли он изъясняться «нормально», отец Евфимий заявил о «страстном походе» на категории «лексики, и синтаксиса и семантики». Но почему отец Евфимий с таким упорством отдавал предпочтение «квази-смыслам», неким зачаточным и ускользающим мысленным импульсам, изографическим иероглифам, отстраняясь не только от объективации их, но и от всякой внешней интеллектуальной среды? Можно предположить, что он дерзнул (…) помыслить Бога в Нем Самом, в Его сущности, в Его сокровенной тайне. В книге «Догматическое богословие» В. Н. Лосский предупреждает о том, что «попытки мыслить Бога в Нем Самом повергают нас в молчание, потому что ни мысль, ни словесные выражения не могут заключить бесконечное в понятия, которые, определяя, ограничивают».


Atl 47.jpg
[Начертание: 245], фрагмент, копия

Рассмотрим чертеж с 245-ой страницы трактата «Начертание» и зачитаем выборочно текст, который сопутствует этой схеме. Отец Евфимий пишет: «Твердо и властно стоять в плоскости Языка, ибо на почве Языка дано Божественное Откровение». «Рассуждения о модальных словах, <…> о частях речи <…> решаются в общей схеме, в Кантовых модалиях и реляциях, куда приходят и все определения Лосева, ибо есть соответствие, есть одно и то же в их образословиях». «Соотносятся тождественно умыслообразы Верха и Низа в Логос и Эйдос». «Наибольшее наше отличие: мы ставим на энергеме буквы, они становятся энергематичны. Мы приписываем им категориальные значения. Азбука для нас есть одновременно и таблица категорий. Начертания становятся у нас наречениями».


DSCF4719.JPG
[Начертание: 245-246]

Начнем с того, что вся эта аксиоматика чрезвычайно спорна. Откровение (то есть, по сути теокосмическое отношение) втиснуто в рамки языка. Хочется спросить: значит, и в догматике утверждается примат языка? Все это неприемлемо без большой подготовительной и разъяснительной работы. Как тут не вспомнить предостережение Лосева (процитированное, кстати, самим о. Евфимием на стр. 239 трактата): «Феноменолого-диалектическое исследование, отказавшись от изучения всей эмпирической пестроты фактов слова, сосредотачивает свое внимание на анализе сущности». Не значит ли это, что предпосылки архимандрита Евфимия туманны?

Но дело в том, что, осмысляя "Философию имени" А. Ф. Лосева, отец Евфимий очень верно ухватил то, что впоследствии выразилось в тенденцию научной мысли, а именно: отношение к учению Лосева как к лингвофилософии (см., например, Бибихин В. Абсолютный миф А. Ф. Лосева. - В журн. "Начала" N°2-4, М., 1994)[1].

Архимандрит Евфимий настойчиво указывает на то, что два фундаментальных раздела его теории, Атласы и Букварь соответствуют схемам и категориям Канта. Столкнувшись с подобной трактовкой сам Кант пришел бы в ужас. Как если бы Леонардо да Винчи вдруг воскрес и увидел копию Моны Лизы, выполненную при помощи двадцати крупных цветных точек (такие работы существуют сегодня). У Канта воображение почти не связывается с субъективным произволением. Воображению отводится роль трансцендентного посредника между рассудком и чувственностью, переводящего категории на язык временных отношений и превращающего их в схемы. Тридцатикратное прочтение «Критики чистого разума» вдохновляет архимандрита Евфимия на то, чтобы связать в единое целое свои категории (Букварь) и схемы (Атласы). И он это делает посредством самобытной «вообразительной» техники (суть которой от нас ускользает, нельзя не признать). При этом «обобщенный портрет» Канта, который мы получаем из рук архимандрита Евфимия, никак не соответствует ни тому Канту, которым занимался А. И. Введенский, ни Канту, которого переводил Н. О. Лосский. Перед нами возникает некое загадочное интуитивное существо, движущееся по направлению к православным догматам и не подозревающее об этом. «Будучи стеснен полом, потолком и стенами Тетрады, Кант дважды сотрясает камеру Тетрады, — афористически сообщает архимандрит Евфимий. И уточняет: рациональная теология Канта в терминах ens originarium (первосущность), ens summum, (высшая сущность) и ens entium (сущность всех сущностей) – «это удивительный максимум того, что можно мыслить, не имея представления о дедукции из Триады» (примечание к Атласу 16).


Atl 16.jpg
Атлас 16

К А. Ф. Лосеву отношение еще более сложное. Понятие об энергеме становится ключевым в размышлениях самого отца Евфимия. Он полностью (казалось бы) согласен c основными положениями «Философии имени» (например, с тем, что энергема имени есть «предметный смысл имени, поскольку он действует в звуках имени»). О. Евфимий великолепно – и вполне в лосевском ключе – интерпретирует растительную энергему (Слово как Семя). И вдруг в какой-то момент происходит странное расхождение, несовпадение. Трудно сказать, отследил ли его сам архимандрит Евфимий или нет, когда выдвинул следующий постулат: «Твердо и властно стоять в плоскости Языка, ибо на почве Языка дано Божественное Откровение». Но ведь на стр. 239 своего трактата отец Евфимий уже процитировал, и весьма сочувственно, следующее замечание А. Ф. Лосева: «Феноменолого-диалектическое исследование, отказавшись от изучения всей эмпирической пестроты фактов слова, сосредотачивает свое внимание на анализе сущности» (Cм.: Лосев А. Ф. Философия имени / Самое само: Сочинения. — М., ЭКСМО, 1999, стр. 157). Как же быть с «побуквенными категориями» и фонемами, наделенными смыслом? Ведь получается, что архимандрит Евфимий начинает вить гнездо своего дискурса на второй, фонематической, ступени меона…

Для достижения понимания или, иначе говоря, для сколько-нибудь адекватной рецепции того или иного творения необходим минимальный изъяснительный простор, которого отец Евфимий вовсе не предоставил своему читателю и слушателю. Вообразите себе человека, который взялся бы изготавливать воды Лагидзе из одних только экстрактов, постоянно увеличивая их концентрацию и не добавляя в них, собственно, саму воду. Можно сказать, что интеллектуальная перегрузка трактата архимандрита Евфимия оказалась абсолютно запредельной (он настолько не вписывается ни в какие рамки, что один из корреспондентов о. Евфимия, свящ. Георгий Сериков, даже затронул тему слабоумия, что побудило о. Евфимия написать отдельный очерк в свою защиту).

Вдохновившись очерком о. Георгия «Как Бог писал Библию»[2], архимандрит Евфимий отправил ему по почте свой трактат. Ответное письмо не сохранилось. Вряд ли отец Георгий разбирался в громоздких выкладках, связанных с «побуквенными категориями»: он ограничился предостережением о неуместности буквального прочтения Священного Писания. Написав ответ, архимандрит Евфимий, по-видимому, не стал отсылать его адресату в виде письма, но отредактировал, облек в «схолийную» форму и включил в свою книгу в качестве приложения.

«Батюшка, Вы были очень неосторожны в выражениях, что делало их очень живыми и непосредственными, а я, исправляя их и имея вычерченное посредство, тоже не стеснялся в выражениях, обостряя противление — не Вам, в конце концов, а застарелым речениям школьной комильфотности»[3].

Вы, батюшка, говорите, <что> в наше время буквальное понимание свидетельствовало бы уже не о наивности, а о слабоумии. Когда мне тридцать лет тому назад сестра Иоанна „сделала“ Архистратига Михаила с большими ногами, в ответ на мое вопрошание она объяснила: ангелу в его посланничестве нужны большие ноги, так же, как и апостолам. И я до сих пор восхищен силою и разумом этого антропоморфизма. <…> Партнерство моего ангела мне, человеку, делает мои ноги его ногами по свойству его хранения всего состава моего, а умным мыслительным полетом и я обладаю; а Иоанну Крестителю недаром приписываются и ангельство, и крылья. Здесь обмен любезностями, можно сказать, любезный Богу Любви: ангеломорфизм — антропоморфизм; вторых ног и второго желудка не нужно»[4].


PE 82 6 8(54).jpg
Икона архистратига Михаила, написанная сестрой Иоанной в конце 1930-х годов

Речь идет о непостижимом парадоксе телесности, которая мыслится во взаимоналожении двух проекций: антропо- и ангеломорфической. В качестве иллюстрации к этим словам архимандрита Евфимия мы помещаем здесь репродукцию той самой иконы Архистратига Михаила, о которой идет речь, а также другую работу сестры Иоанны, изображающую священство Иисуса по чину Мельхиседека[5]. На ней не только прописаны большие ноги у шестикрылых Серафимов и Христа, но и ступни ног схематизированы в виде треугольников.


PE 82 6 7(53)IkonMelhised.jpg
Икона сестры Иоанны, включающая изображение священства Иисуса по чину Мельхиседека (фрагмент, компьютерное восстановление поврежденного оригинала

О силе собственной приверженности к сакральной геометрии отец Евфимий говорит как будто бы с опаской, но сразу же переключается на оценку исключительного значения начертательной науки в универсуме единого синтетического знания: «Не могу дальше развивать черчение; оно привлекает, оно облекается в математику, логику и грамматику, делая их науками богословскими, <…> устанавливая Единый Принцип Знания»[6].

«Первообразным было хождение Бога — Ягве — в раю, воспринимавшего Первовсприятно прохладу дня, временившего Первовремением в ожидании встречи с Адамом-другом. <…> Тело Адама не имело еще досотворением в регресс — вспять к неандерталам и обезьянам — шершаво-шерстяной <как у Исава> кожи. Но, возможно, ноги его уже имели ссадины, а руки мозоли. И вот, ссадины и мозоли не припишу Богу, но Тело как таковое в Первообразе, в отличие от тела звезды и тела зверя, и в той же эволюции, но особым актом сотворенного, тела Адама, не откажусь приписать. <…> Страшно впасть в Руки Бога Живого! При полной-то отзывчивости, пожалуй, на моем неандертальском теле бугорочки-пупырышки мурашек <побегут> от страха! За руками-то и ногами Божьими — не совсем дух. А еще и Божье Пищеварение. <…> Ваше, батюшка, напоминание о слабоумии на этот раз я стараюсь принять, оно здесь на своем месте и положительно: что, в сущности, я знаю о ногах и желудке Бога!»[7].

«В нашем храме надпрестольный образ — Троица Рублевская — есть изображение <…> угощения Трех Мужей, Трех Ангелов. <…> Средний Ангел — Муж — Иегова из Трех, принимающих пищу, Сам становится Пищей и Питием Евхаристии»[8].

Примечания

  1. Справедливости ради отметим, что, в отличие от отца Евфимия, никто из представителей так называемой "онтологической теории языка" - ни П. Флоренский, ни С. Булгаков, ни А. Ф. Лосев - не наделяет смыслом фонему
  2. Г. Сериков. Как Бог писал Библию, когда Он ее писал, окончил ли Он ее писать? — Вестник РСХД №93 (III) за 1969 год.
  3. [Начертание. Статьи: 32]. «Комильфотность» — неологизм о. Евфимия, от французского «comme il faut» (как следует). Имеются в виду общепринятые дискурсивные нормы.
  4. [Начертание. Статьи: 27—28].
  5. Ханаанейское имя Мелхиседек (Малки-Цедек) означает Царь Правды. Он упоминается в Книге Бытия [Быт. 14] как священник Бога Всевышнего, который благословил Авраама, подав ему хлеб и вино. Это ветхозаветное благословение в христианской традиции выступает прообразом таинства святого причастия. Блаженный Августин считал, что «безродный», словно бы возникший «ниоткуда», Мелхиседек — это указание на будущее священство Христово, которое отличается от священства левитского, всецело основывающегося на наследственном праве. Левитское священство — временно, а Мелхиседеково — вечно. «Царь мира, без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни, уподобляясь Сыну Божию, пребывает священником навсегда» [Евр. 7].
  6. [ibid: 37].
  7. [ibid: 30—31].
  8. [ibid: 32].


Copyright © Михаил Богатырев


Info icon.png Данное произведение является собственностью своего правообладателя и представлено здесь исключительно в ознакомительных целях. Если правообладатель не согласен с публикацией, она будет удалена по первому требованию. / This work belongs to its legal owner and presented here for informational purposes only. If the owner does not agree with the publication, it will be removed upon request.