Аня в стране чудес. Глава 9

Материал из Wikilivres.ru
Перейти к навигацииПерейти к поиску

Аня в стране чудес/Глава 9
автор Льюис Кэрролл (1832—1898), пер. Владимир Владимирович Набоков (1899—1877)
Язык оригинала: английский. Название в оригинале: Alice in Wonderland. — Опубл.: 1865; пер. 1923. Источник: Библиотека Мошкова
{{#invoke:Header|editionsList|}}
Википроекты:  Wikipedia-logo.png Википедия 


Глава 9. ПОВЕСТЬ ЧЕПУПАХИ

— Ты не можешь себе представить, как я рада видеть тебя, моя милая деточка! — сказала Герцогиня, ласково взяв Аню под руку.

Ане было приятно найти ее в таком благодушном настроении. Она подумала, что это, вероятно, перец делал ее такой свирепой, тогда в кухне.

— Когда я буду герцогиней, — сказала она про себя (не очень, впрочем, на это надеясь), — у меня в кухне перца вовсе не будет. Суп без перца и так хорош. Быть может, именно благодаря перцу люди становятся так вспыльчивы, — продолжала она, гордясь тем, что нашла новое правило. — А уксус заставляет людей острить, а лекарства оставляют в душе горечь, а сладости придают мягкость нраву. Ах, если б люди знали эту последнюю истину! Они стали бы щедрее в этом отношении...

Аня так размечталась, что совершенно забыла присутствие Герцогини и вздрогнула, когда около самого уха услыхала ее голос.

— Ты о чем-то думаешь, моя милочка, и потому молчишь. Я сейчас не припомню, как мораль этого, но, вероятно, вспомню через минуточку.

— Может быть, и нет морали, — заметила было Аня.

— Стой, стой, деточка, — сказала Герцогиня, — у всякой вещи есть своя мораль — только нужно ее найти. — И она, ластясь к Ане, плотнее прижалась к ее боку.

Такая близость не очень понравилась Ане: во-первых, Герцогиня была чрезвычайно некрасива, а во-вторых, подбородок ее как раз приходился Ане к плечу, и это был острый, неудобный подбородок. Однако Ане не хотелось быть невежливой, и поэтому она решилась терпеть.

— Игра идет теперь немного глаже, — сказала она, чтобы поддержать разговор.

— Сие верно, — ответила Герцогиня, — и вот мораль этого: любовь, любовь, одна ты вертишь миром!

— Кто-то говорил, — ехидно шепнула Аня, — что мир вертится тогда, когда каждый держится своего дела.

— Ну что ж, значенье более или менее то же, — сказала Герцогиня, вдавливая свой остренький подбородок Ане в плечо. — И мораль этого: слова есть — значенье темно иль ничтожно.

«И любит же она из всего извлекать мораль!» — подумала Аня.

— Я чувствую, ты недоумеваешь, отчего это я не беру тебя за талию, - проговорила Герцогиня после молчанья. — Дело в том, что я не уверена в характере твоего фламинго. Произвести ли этот опыт?

— Он может укусить, — осторожно ответила Аня, которой вовсе не хотелось, чтобы опыт был произведен.

— Справедливо, — сказала Герцогиня, - фламинго и горчица — оба кусаются. Мораль: у всякой пташки свои замашки.

— Но ведь горчица — не птица, — заметила Аня.

— И то, — сказала Герцогиня. — Как ясно ты умеешь излагать мысли!

— Горчица - ископаемое, кажется — продолжала Аня.

— Ну, конечно, — подхватила Герцогиня, которая, по-видимому, готова была согласиться с Аней, что бы та ни сказала. — Тут недалеко производятся горчичные раскопки. И мораль этого: не копайся!

— Ах, знаю, — воскликнула Аня, не слушая. — Горчица - овощ. Не похожа на овощ, а все-таки овощ.

— Я совершенно такого же мненья, — сказала Герцогиня. — Мораль: будь всегда сама собой. Или проще: не будь такой, какой ты кажешься таким, которым кажется, что такая, какой ты кажешься, когда кажешься не такой, какой была бы, если б была не такой.

— Я бы лучше поняла, если б могла это записать, — вежливо проговорила Аня. — А так я не совсем услежу за смыслом ваших слов.

— Это ничто по сравнению с тем, что я могу сказать, — самодовольно ответила Герцогиня.

— Ах, не трудитесь сказать длиннее! — воскликнула Аня.

— Тут не может быть речи о труде, — сказала Герцогиня. — Дарю тебе все, что я до сих пор сказала.

«Однако, подарок! — подумала Аня. — Хорошо, что на праздниках не дарят такой прелести». Но это сказать громко она не решилась.

— Мы опять задумались? — сказала Герцогиня, снова ткнув остреньким подбородком.

— Я вправе думать, — резко ответила Аня, которая начинала чувствовать раздраженье.

- Столько же вправе, сколько свиньи вправе лететь; и мор...

Тут, к великому удивлению Ани, голос Герцогини замолк, оборвавшись на любимом слове, и рука, державшая ее под руку, стала дрожать. Аня подняла голову: перед ними стояла Королева и, скрестив руки, насупилась, как грозовая туча.

- Прекрасная сегодня погодка, ваше величество, - заговорила Герцогиня тихим, слабым голосом.

- Предупреждаю, - грянула Королева, топнув ногой, - или ты, или твоя голова сию минуту должны исчезнуть. Выбирай!

Герцогиня выбрала первое и мгновенно удалилась.

- Давай продолжать игру, - сказала Королева, обратившись к Ане. И Аня была так перепугана, что безмолвно последовала за ней по направлению к крокетной площадке. Остальные гости, воспользовавшись отсутствием Королевы, отдыхали в тени деревьев. Однако как только она появилась, они поспешили вернуться к игре, причем Королева вскользь заметила, что будь дальнейшая задержка, она их всех казнит.

В продолжение всей игры Королева не переставая ссорилась то с одним, то с другим и орала: "Отрубить ему голову". Приговоренного уводили солдаты, которые при этом должны были, конечно, переставать быть дугами, так что не прошло и полчаса, как на площадке не оставалось более ни одной дужки, и уже все игроки, кроме королевской четы и Ани, были приговорены к смерти.

Тогда, тяжело переводя дух, Королева обратилась к Ане:

— Ты еще не была у Чепупахи?

— Нет, — ответила Аня. — Я даже не знаю, что это.

— Это то существо, из которого варится поддельный черепаховый суп, — объяснила Королева.

— В первый раз слышу! — воскликнула Аня.

— Так пойдем, — сказала Королева. — Чепупаха расскажет тебе свою повесть.

Они вместе удалились, и Аня успела услышать, как Король говорил тихим голосом, обращаясь ко всем окружающим: "Все прощены".

"Вот это хорошо, — подумала Аня. До этого ее очень угнетало огромное число предстоящих казней.

Вскоре они набрели на Грифа, который спал на солнцепеке.

— Встать, лежебока! — сказала Королева. — Изволь проводить барышню к Чепупахе, и пусть та расскажет ей свою повесть. Я должна вернуться, чтобы присутствовать при нескольких казнях, которые я приказала привести в исполнение немедленно.

И она ушла, оставив Аню одну с Грифом.

С виду животное это казалось пренеприятным, но Аня рассудила, что все равно, с кем быть — с ним, или со свирепой Королевой.

Гриф сел и протер глаза. Затем смотрел некоторое время вслед Королеве, пока та не скрылась, и тихо засмеялся.

— Умора! — сказал Гриф не то про себя, не то обращаясь к Ане.

— Что умора? — спросила Аня.

— Да вот она, — ответил Гриф, потягиваясь. — Это, знаете ль, всё её воображенье: никого ведь не казнят. Пойдем!

— Все тут говорят — пойдем! Никогда меня так не туркали, никогда!

  Спустя несколько минут ходьбы они увидели  вдали  Чепупаху,

которая сидела грустная и одинокая на небольшой скале. А приблизившись, Аня расслышала ее глубокие, душу раздирающие вздохи. Ей стало очень жаль ее.

  - Какая у нее печаль?  -  спросила  она  у  Грифа,  и  Гриф

отвечал почти в тех же словах, что и раньше: "Это все ее воображенье. У нее, знаете, никакого и горя нет!"

  Они подошли к Чепупахе, которая посмотрела на них  большими

телячьими глазами, полными слез, но не проронила ни слова.

  - Вот эта барышня, - сказал Гриф, -  желает  услышать  твою

повесть.

  - Я все ей расскажу, - ответила Чепупаха  глубоким,  гулким

голосом.

  - Садитесь вы оба сюда и молчите, пока я не кончу.
  Сели  они,  и  наступило  довольно  долгое  молчанье.   Аня

подумала: "Я не вижу, как она может кончить, если не начнет". Но решила терпеливо ждать.

  - Некогда,  -  заговорила,   наконец,   Чепупаха,   глубоко

вздохнув, - я была настоящая черепаха.

  Снова долгое молчанье, прерываемое изредка возгласами Грифа

- хкрр, хкрр... - и тяжкими всхлипами Чепупахи.

  Аня была близка к тому, чтобы встать и  сказать:  "Спасибо,

сударыня, за ваш занимательный рассказ", но все же ей казалось, что должно же быть что-нибудь дальше, и потому она оставалась сидеть смирно и молча ждала.

  - Когда  мы  были  маленькие,   -   соизволила   продолжать

Чепупаха, уже спокойнее, хотя все же всхлипывая по временам, - мы ходили в школу на дне моря. У нас был старый, строгий учитель, мы его звали Молодым Спрутом.

  - Почему же вы звали его  молодым,  если  он  был  стар?  -

спросила Аня.

  - Мы его звали так потому, что он всегда был с прутиком,  -

сердито ответила Чепупаха. - Какая вы, право, тупая!

  - Да будет вам, стыдно задавать  такие  глупые  вопросы!  -

добавил Гриф. И затем они оба молча уставились на бедняжку, которая готова была провалиться сквозь землю. Наконец, Гриф сказал Чепупахе: "Валяй, старая! А то никогда не окончишь".

  И Чепупаха опять заговорила.
  - Мы ходили в школу на дне моря - верьте, не верьте.
  - Я не говорила, что не верю, - перебила Аня.
  - Говорили, - сказала Чепупаха.
  - Прикуси язык, - добавил  Гриф,  не  дав  Ане  возможности

возразить.

  Чепупаха продолжала;
  - Мы получали самое лучшее образованье - мы ходили в  школу

ежедневно.

  - Я это тоже делала, - сказала Аня. - Нечего вам  гордиться

этим.

  - А какие были у вас предметы? - спросила Чепупаха с легкой

тревогой.

  - Да всякие, - ответила Аня, - география, французский...
  - И поведенье? - осведомилась Чепупаха.
  - Конечно, нет! - воскликнула Аня.
  

- Ну так ваша школа была не такая хорошая, как наша, - сказала Чепупаха с видом огромного облегченья. - У нас, видите ли, на листке с отметками стояло между прочими предметами и "поведенье".

- И вы прошли это? - спросила Аня.

- Плата за этот предмет была особая, слишком дорогая для меня, - вздохнула Чепупаха. - Я проходила только обычный курс.

- Чему же вы учились? - полюбопытствовала Аня.

- Сперва, конечно, - чесать и питать. Затем были четыре правила арифметики: служенье, выметанье, уморженье и пиленье.

  - Я никогда не слышала об уморженьи, - робко сказала Аня. -

Что это такое?

  Гриф удивленно поднял лапы к небу. "Крота можно укротить? -

спросил он.

- Да... как будто можно, - ответила Аня неуверенно.

- Ну так, значит, и моржа можно уморжить, - продолжал Гриф. - Если вы этого не понимаете, вы просто дурочка.

Аня почувствовала, что лучше переменить разговор. Она снова обратилась к Чепупахе: "Какие же еще у вас были предметы?"

— Много еще, — ответила та. — Была, например, лукомория, древняя и новая, затем — арфография (это мы учились на арфе играть), затем делали мы гимнастику. Самое трудное было — язвительное наклонение.

— На что это было похоже? — спросила Аня.

— Я не могу сама показать, — сказала Чепупаха. — Суставы мои утратили свою гибкость. А Гриф никогда этому не учился.

— Некогда было, — сказал Гриф. — Я ходил к другому учителю — к Карпу Карповичу.

— Я никогда у него не училась, — вздохнула Чепупаха. — Он, говорят, преподавал Ангельский язык.

— Именно так, именно так, — проговорил Гриф, в свою очередь вздохнув. И оба зверя закрылись лапками.

— А сколько в день у вас было уроков? - спросила Аня, спеша переменить разговор.

— У нас были не уроки, а укоры, — ответила Чепупаха. — Десять укоров первый день, девять — в следующий и так далее.

— Какое странное распределенье! — воскликнула Аня.

— Поэтому они и назывались укорами — укорачивались, понимаете? — заметил Гриф.

Аня подумала над этим. Потом сказала: «Значит, одиннадцатый день был свободный?»

— Разумеется, — ответила Чепупаха.

— А как же вы делали потом, в двенадцатый день? — с любопытством спросила Аня.

— Ну, довольно об этом! — решительным тоном перебил Гриф. Расскажи ей теперь о своих играх.